Это последний довод. Если не подействует он — я проиграла.
Гюнтер довольно долго молчит
— Да, моя мать, — произносит он наконец. — Она всегда хотела внуков. А знаешь, детей у меня больше не будет…
Я не знала этого наверняка, но предполагала такую вероятность. Чуть больше полугода назад Гюнтер был в радиоактивном секторе. Он смотрит на Отто и, кажется, сдается.
— Хорошо, Эмма!
«Хорошо, Эмма!» Это звучит музыкой. Музыкой без ритма. Прекрасной музыкой.
— …Я спасу его. Не понимаю, почему я это делаю, но…
Он быстро подходит к столу и берет ребенка на руки. Успеваю сунуть ему социальный полис. Гюнтер подхватывает свободной рукой приготовленный чемодан и быстрым шагом удаляется, бросив мне:
— Прощай.
Вот и все. Сижу на полу. Скоро за мной придут, арестуют, отвезут в следственный изолятор… Но я сделала все, что могла.
Перед глазами темно. Во рту странное ощущение, Должно быть, я прикусила язык. Но это не кровь. Это вкус гамбургских вафель, настоящих.
Я еще помню его.
ВЯЧЕСЛАВ ШТОРМ В ЛЕСУ БЫЛО ПРЕКРАСНО
В ЛЕСУ БЫЛО ПРЕКРАСНО
В лесу было прекрасно. Так прекрасно, как бывает только в мае, в тот недолгий и неуловимый промежуток времени, когда весна уже достигла своего апогея. А потом, не выдержав переполняющих ее потоков новой жизни, бурлящей молодым вином в каждой частице мира, взорвалась и разлетелась во все стороны ослепительно яркими брызгами красок, запахов и звуков.
«Живи-живи-живи!» — самозабвенно выводили пеночки в кустах орешника.
«Ж-ж-живииж!» — перелетая с цветка на цветок, деловито басили основательные, как господин бременский бургомистр, шмели.