— Так я, гражданин начальник, не уркаган какой и не бухгалтер-растратчик, что б меня опасаться, — солидно огладил бородку Авдотьин. — Себя уважаю, да и другие меня тоже. По лагерям немало бывал, знают меня, да и конвойные на всем пути наслышаны были, кого везут. Кой-кто говорил даже: "Побольше б таких, не служба была б, а малина"…

— Слышал-слышал, как же, — покивал в ответ майор. — Где Часовщик, там всегда порядок, тишина и покой. Сам не шумит, другим не дает. Закона старого держится, с начальством уважителен, но не сучится.

— А как же без уважения? — согласился Авдотьин. — Мы воруем, вы ловите. Поймали, доказали — изволь отбыть без бузы и шороха, что положено. Вот только если и тебе выдается положенное. Да что ж я вас, гражданин начальник, учить-то буду? Сами все знаете получше меня, раз теперь в должности такой.

— А прямо спросить? — подсказал майор. — Как, мол, сюда попал? На чем погорел?

— Так не мое это дело, — уклончиво ответил Авдотьин, — вот только, помнится, в сорок четвертом на вас полковничьи погоны были… Ну, да времена меняются, люди нынче кругом новые…

— А ты на этот маскарад не смотри, — посоветовал майор. — В сорок третьем я к вам в батальон тоже не в чекистском обмундировании приезжал.

— Вот-вот, я и говорю, какое мое дело? Разве вы, гражданин начальник здесь, да в майорских погонах, значит, так надо. А мое дело — вас слушать, помогать, если смогу, на ошибки ваши указывать, если такие случатся.

— И частенько в прежних местах указывал? — искренне поинтересовался майор.

— Да бывало, все мы люди живые, кто не работает, тот не ошибается. Важно ошибку во время заметить, не дать ей в непоправимую перерасти…

— А что по-твоему непоправимо?

— Да смерть человеческая непоправима, — пояснил Авдотьин. — Остальное всегда можно как-то поправить, ну, или компенсировать…

Тут в их разговор, доброжелательный и спокойный, вмешался дневальный по корпусу, такой же молоденький солдатик, как и тот, что конвоировал сюда Авдотьина. Солдатик принес на чеканном медном подносе, сделанном где-то в Центральной Азии лет двести-триста назад, пару граненых стаканов в мельхиоровых, фигурных подстаканниках, сахарницу, полную мелкого, ослепительного белого, как снег за окнами, песка, блюдечко с тонко нарезанным лимоном и тарелку с горкой бутербродов, накрытую цветастой салфеткой. Следом за ним второй паренек в потрепанном, грязноватом мундирчике, явно подменном для хозработ, притащил здоровенный, литров на пять, закопченный чайник, исходящий жаром, чувствительным даже в таком протопленном помещении. Поднос с нехитрой, но такой аппетитной снедью был водружен на стол, а чайник второй солдатик поставил на пол, предупредив: "Оно, тарищ майор, огнянное! Кяпиток!"