— Что снилось-то? — Из соседней комнаты заглянул Алмаз. — Опять про то, как тебя голого кляксы по буреломам гоняют? А тут появляюсь я и спасаю всех. И тебя, и буреломы. Нет?
— После какого слова ухохатываться? — Книжник сел на кровати. — После «карантин»? В котором сидит юмор нашего стеклореза и ещё очень долго не сможет его покинуть.
— Уел, языкастый. — Алмаз фыркнул и исчез.
— Так что снилось? — спросила блондинка. — Рассказывай, раз сам начал.
— Я же говорю — ересь. Будто нас — много. Тебя — человек сто, Алмаза, Шатуна, меня… Парад клонов. А в Улан-Удэ, в ключевой точке, сидит задрипанная гейша и больше — никого. Мы на неё всей толпой как ломанулись!
— И что?
— Проснулся, — виновато поведал очкарик. — Не досмотрел.
— Эх, ты, на самом интересном месте. — Лихо села на кровати. — Будем надеяться, что получилась не какая-нибудь похабщина, а мир-дружба-звездец-гейше.
— Планы на день? — поинтересовался Шатун, когда все собрались на кухне. — Вежливо берём дедушку под локоток и просим проводить к «Байкалу»? Или ждём, пока сам предложит?
— Не гони свистоплясок, Шатунчик, — сказала Лихо. — Они от тебя и так сами разбегаются, стоит тебе радушную физиономию состроить. Придёт Арсений Олегович, никуда не денется.
— Придёт-придёт. — Алмаз подошёл к окну. — Лёгок на помине, академик…
Через минуту хлопнула входная дверь, и в комнату чуть шаркающей походкой вошёл Арсений Олегович.
— Встали? Хорошо. Пойдёмте, перекусим да помозгуем сообща, как жить дальше…
В большом, литров на семьдесят, закопчённом котле, подвешенном над костром, варилось что-то источающее аппетитный мясной дух. В другой котёл, поменьше, Батлай закидывал какие-то листья вперемешку с чайной заваркой.
Вокруг «трапезной» было относительно убрано, но лёгкий ветерок иногда доносил запах тухлятины. Настойчиво пробивающийся сквозь висевшие на натянутой бечёвке связанные в небольшие пучки стебли «эйфории»: растения с терпким, приятным запахом, долгое вдыхание которого приводило к душевному подъёму. Без всякой наркотической зависимости.