– Истина озарила нам путь, и страх бежал! – крикнул парень, шедший рядом с нею. – Твои слова, Монах, потеряли всякую силу!

– Ты именовал себя Божьим пророком, но твои слова были полны тьмы и жестокости. Ты называл нас марионетками дьявола. Но если кто и был настоящей марионеткой, так это ты сам!

Эцио и его друзья не вмешивались. Механизм, который они привели в действие, набрал обороты, и теперь все колесики и шестеренки крутились в полную силу. Отцы города торопились спасти свою шкуру и сохранить власть. Они выбегали из дворца Синьории, торопливо заявляя о своей поддержке. На площади соорудили помост, установив три столба: для Савонаролы и двух его самых оголтелых приспешников, которых удалось схватить. Всех их вначале поволокли в Синьорию для короткого и жестокого допроса. Как некогда беспощаден был сам Савонарола, так беспощадны были и его судьи. Вскоре всех троих, закованных в кандалы, снова вывели на площадь, заставили подняться на помост и привязали к столбам.

– Господь мой и Бог мой, – взывал Савонарола, – спаси меня из когтей зла! Окруженный грехом, взываю к Тебе о спасении!

– Забыл, как ты хотел сжечь меня? – крикнули ему из толпы. – Теперь получай то, на что обрекал нас!

Палачи подожгли охапки хвороста. Эцио смотрел на казнь и вспоминал отца и братьев, чья жизнь оборвалась на этой же площади.

– Infelix ego! – громко возопил Савонарола, и голос его был полон не только душевной, но и телесной боли. – Omnium auxilio destitutus…[163] Я нарушил все законы неба и земли. Куда мне обратиться? К кому бежать? Кто проявит сострадание ко мне? Я не осмеливаюсь устремлять свой взор к Небесам, ибо многогрешен я перед ними. И на земле не найти мне пристанища, поскольку и здесь я покрыл себя позором…

Эцио протиснулся к помосту. «Этот человек принес немало горя мне и многим другим, – думал он. – Но даже такой злодей, как Савонарола, не должен умирать тяжелой и мучительной смертью». Аудиторе достал пистолет и быстро приладил к наручу. Савонарола увидел это. Безумный пророк смотрел на Эцио со страхом и надеждой.

– Ты! – произнес Савонарола, перекрывая треск пламени, хотя их разговор по большей части происходил на уровне мыслей. – Я знал: этот день наступит. Брат, прошу тебя: прояви ко мне милосердие, в котором я тебе тогда отказал. Я бросил тебя во власть волков и псов.

Молодой ассасин поднял руку.

– Прощай, padre, – сказал он и выстрелил.

В шуме ликующей толпы никто не увидел его действий и не услышал звука выстрела. Голова Савонаролы свесилась на грудь.

– Ступай с миром, и пусть твой Бог будет тебе судьей, – прошептал Эцио. – Requiescat in pace.