Пожалуй, ему стоило возносить Матери Войне благодарную хвалу, ведь он заодно с победителями. Не так ли он отвечал брату, когда Рэкки качал головой над пепелищем? Тем не менее команда убийц Колючки Бату слабо смахивала на воинство света.

Нет, он вступил в отряд черных душ. Их глаза горели, как у лис, а крались они по-волчьи, заботу о себе отвергали напрочь, зато оружию, не ленясь, каждый день устраивали чистку до блеска. В большинстве уроженцы Гетланда, но Колючка привечала кого угодно, лишь бы имелись несведенные счеты и отсутствовали колебания, какими методами их сводить. Рэйт почти не знал соратников по именам. Все они друг для друга никто и ничто, спаянные одной лишь ненавистью. Люди, потерявшие друзей и родню. Люди, утратившие себя. И с этим ничего не поделать – только отнимать у других то, что было отнято у них самих.

Некоторые вытаскивали жителей из домов, пока другие громили все внутри: расшибали сундуки, вспарывали перины, опрокидывали мебель. Как бы в поисках припрятанных сокровищ, а на деле просто ради радости все крушить. Жертвы давали отпор не более, чем овцы, которых тащат под нож мясника. Прежде Рэйта все удивляло: почему они не примут бой? Их безропотность выглядела странной до отвращения. Но теперь он их хорошо понимал. В нем самом теперь не осталось ничего, способного биться.

Люди – не просто трусы или герои. Они – те и те, а также ни те ни другие, смотря какой выпадет расклад. Смотря кто сегодня за них, смотря кто – против. Смотря как сложилась их жизнь.

И какова им обещана смерть.

Горожан поставили на колени вдоль улицы в ряд. Кого-то толкнули силой. Кого-то швырнули. Большинство же сами пристраивались в конце шеренги и кротко опускались на мостовую. Пинок или затрещина, когда надо было кого-нибудь подогнать, но в целом обходились без насилия. В конце концов, избитый раб ведь дешевле здорового, а если он и так ничего не стоит, зачем вообще тратить на него силы?

Рэйт закрыл глаза. Боги, он измотан вконец. Так изможден, что на ногах держится с трудом. Он представил лицо брата, потом лицо Скары, но не мог толком разглядеть ни одно. Единственное лицо, которое стояло сейчас перед ним, было лицом той женщины, что рвалась в горящую усадьбу и выкрикивала имена детей сорванным, обезумевшим голосом. Под веками защипало от слез, и глаза сами собой распахнулись.

Ванстерец с кольцом из серебра в носу волок за подмышку женщину, похохатывая. Однако смех получался вымученным, неровным – будто он сам себя убеждал, что в этом есть нечто забавное.

По виду, Колючке Бату не до смеха. С обритой стороны перекатывались желваки, шрамы багровели на бледных щеках. На руке, что сжимала топор, проступили жилы – решимо, безжалостно.