* * *

Больше сказать нечего.

Только где-то над облаками летает песня, как вольная птица:

Дарья Зарубина. Тишина под половицами

Дарья Зарубина. Тишина под половицами

На подоконнике появилась трещина. Трудно сказать когда, но Таня была уверена: позавчера ее не было. Позавчера по подоконнику полз паук, и замедлить ход ему пришлось только единственный раз — чтобы переступить крошечными полупрозрачными ножками, похожими на кукольные расчесочки, через засохший комок краски. Таня проследила весь его путь от скола в уголке оконного стекла до белого ребрышка подоконника. Может, поэтому и пропустила приезд дяди Юры и Ирины Викторовны. Потом паучок прикрепился к краю обоев своей невидимой леской и прыгнул вниз, за диван. Таню позвали обедать, и остаток дня был занят заботами о гостях. Мама и бабушка готовили постели, мели и мыли в летней пристройке, Ирина Викторовна и дядя Юра бродили по участку с папой, что-то оживленно обсуждая, а на Танином подоконнике обнаружилась дядина дочка Лариса, черная, раскрашенная и злая. Она привалилась спиной к оконному откосу точно так же, как всегда делала Таня. Но Тане было только четыре, а Лариске целых четырнадцать. Поэтому дылде пришлось изогнуться, почти обернувшись вокруг своего телефона, и взгромоздить один громадный ботинок с множеством шнурков и рубчатой подошвой на тот самый угол подоконника, с которого незадолго до обеда прыгнул вниз отважный коричневый паучок.

Лишившись своего места, Таня переключилась на дело, занимавшее в ее личном списке любимых занятий второе место после сидения на окне — она мешала взрослым. В основном маме и бабушке, но мама слишком часто выглядывала в окно на папу и дядю Юру, а бабушка слишком старалась не делать этого. Мама была какая-то рассеянная и растерянная, а бабушка — собранная, деловитая и словно окаменевшая. И обе смотрели не на Таню, а словно бы сквозь и мимо — на участок, где бродили папа со старшим братом и его женой, которую отчего-то не получалось называть тетей.

Папа выглядел попеременно то злым, то удивленным. Тане хотелось подойти к нему, обнять под колени, прижаться щекой к теплой от солнышка джинсе его «деревенских» штанов. В городе папа всегда носил строгие брюки со стрелками. Когда Таня обнимала его вечером, брюки были колючими, пахли маршруткой и сигаретами. А «деревенские», в которых папа работал, когда приезжал к бабушке, всегда пахли сосновой стружкой, краской и землей. Все эти запахи Тане очень нравились. Но прижаться к папе при Ирине Викторовне было страшно.

Таня по привычке залезла на чердак. Туда, в золотое облако солнечных лучей, то и дело забирались бабушка или мама — прятали подальше от глаз все, что могло помешать гостям комфортно расположиться в пристройке.