Тане было жалко бабушку. Девочка прислушалась, пытаясь понять, откуда доносятся всхлипы. Они слышались совсем рядом, словно шли из стены или открытых по случаю жары продухов. Наверное, бабушка плакала в комнате, а подполье, словно большая чашка, ловило и усиливало звук. Таня и папа однажды делали чайный телефон — слушали друг друга через стенку, приложив ухо к перевернутым чашкам. Было весело, пока мама не забрала чашки и не отругала папу, что учит дочку подслушивать. Таня запомнила, что подслушивать — очень плохо. Все в семье хотели, чтобы Таня выросла хорошей, и сами старались быть хорошими, поэтому никто никого особенно не слушал.

А Таня никак не могла этому научиться. Она слышала все. Мир был полон звуками, как садовая бочка упавшими яблоками и личинками комаров. Он словно просил приложить ухо к его фарфоровому донышку и подслушать.

Девочка прислушалась и двинулась по следу.

Но тут под окнами послышался другой всхлип, громкий и резкий. Дверь распахнулась, и в нее влетела заплаканная мама. Метнулась мимо дочки в комнату. Следом, перескакивая через ступеньку, пробежал папа.

— …как Фаина Дмитриевна не понимает, что Ирка же продаст дом тотчас, как бумаги подпишут! — раздался из-за двери несчастный мамин голос.

— Да с чего ты это взяла, Надя… — попытался вклиниться папа.

— И нашей Тане, — не унимаясь, всхлипывала мама, — останется огрызок огорода с тремя яблонями толщиной с палец да дощатая дачка, где даже летом холодно… А в доме будут чужие люди жить…

— Не станет Юрка отцов дом продавать, — оборвал мамины жалобы папин голос, непривычно строгий и холодный. — И не наговаривай, он все-таки брат мой.

— Ирина еще весной говорила, что участок рядом с их фермой присмотрела, который хотела бы купить. Продаст этот и купит рядом, чтобы удобней было… ягодки полива-ать, — зло потянула мама, сквозь слезы пытаясь передразнить невестку.

— Как решите, так и будет, Юрий! Как решите! Не рвите только сердце мне этим проклятым дележом, — раздался с другой стороны, со двора, голос бабушки. Ему вторил рокочущий шепот дяди.

— Лариска-а! Лари-и-иска! — донесся издалека голос Ирины Викторовны.

Таня зажмурилась, забилась под заваленную телогрейками вешалку в коридоре, закрыла уши ладонями. Под вешалкой пахло пылью и овечкой. Зудел в бревенчатой стене жучок — точил нору. Вскрикивали вверху над окошком птенцы, что вывелись с неделю назад под застрехой, — просили есть.

— Лари-иска! — кричала тетка далеко за стеной.

— Как решите, так и будет, — повторяла на одной безжизненной ноте бабушка.

— Да что ты, мама, что ты… — отвечал дядя.