Пожалуй, он расцеловал бы Мучительницу, если бы не риск остаться на всю жизнь с заячьей губой. Или сменить цвет глаз. А то и форму носа.

Я выудил шарик из отверстия в подставке и внимательно рассмотрел на фоне окна. На гладкой поверхности не было ни трещины, только в сердцевине, прежде прозрачной, переливалась тонкая цветная паутинка.

— Смотрите, там как будто радуга, — сказал я.

— Отлично. — Не думаю, что шеф меня расслышал. — Сделай крупный план, отметь в журнале и приготовь все для следующего эксперимента. Кстати, который там?

— Не помню.

— Не ври!

— Сорок восьмой, — буркнул я.

— Эксперимент номер сорок восемь. Изменение цвета, — объявил он в камеру. Затем посмотрел на меня вопросительно и, не дождавшись ни кивка, ни покачивания, скривился. — Или формы. Достань два кубика.

— Дерево или пластик?

— Пластик. Сиреневый и… зеленый.

— Она не любит зеленый.

— Она не любит зануд.

— Тогда сами доставайте, — огрызнулся я. — Или Сашку позовите. Он лаборант, ему положено.

Седая бровь саркастически изогнулась.

— А ты чем лучше?

Действительно, подумал я, чем? Если все, на что я способен, это считать секунды, взвешивать граммы и отмеривать миллиметры. Получается, ничем.

И — подчинился.

Эксперимент по превращению цветных кубиков в какие-то серые обмылки с закругленными краями утомил меня. Я напомнил шефу, что следующий номер сорок девять и отпросился на полчасика — подышать. Михал Палыч отпустил меня с легким сердцем, обозвав всего лишь ренегатом. Думаю, он не скучал по мне. Пирамидки, кубики и шарики заняли внимание шефа целиком. Он даже не курил с утра. То есть пару раз, забывшись, вытаскивал из кармана мятую пачку, но, поглядев с умилением на свою новую любимицу, убирал обратно.

Я спустился во внутренний дворик института. Скамеек тут не было, и я уселся на бордюр, опоясывающий клумбу, благо кто-то из моих предшественников оставил на камне сложенную вчетверо газету.