И первым рванулся к краю. Длинным отчаянным прыжком, в котором крылось желание жить и оставаться свободным. Оттолкнулся от бортика акведука, едва не зацепился за кромку металлической перфорированной фермы, но все же рухнул в бездну, сразу активируя скоростной парашют.

Два полицейских пера – компактные бронированные машины, целиком состоящие из сопел, подвижных многоспектральных окуляров и вороненых телескопических стволов, – мгновенно последовали за ним. И тут же, к ужасу оледеневшего Пигота, открыли огонь…

Ночь над Галактиополисом прошили трассирующие пулеметные очереди.

Сам Пигот-Танго отпрянул от высоченной иссиня-черной мачты, пробитой грузовой машиной. Выронил бесценный наладонник, не в силах поверить в то, что же они с сообщником натворили. И побежал – заячьими зигзагами, держась под прикрытием колонн и других коммуникационных вышек.

Он ждал, когда полиция начнет угрожать и требовать остановки. Ждал, когда ему громогласно зачитают обвинения и заставят встать на колени… Вместо этого вслед парню понеслись еще три пунктирные линии, разрывными пулями прогрызавшие термитные норы в бетонированной шкуре монорельсового моста.

Пигота зацепило, когда он уже был готов к прыжку и активации дуомолекулярного крыла, способного спрятать его от радаров, унести прочь и укрыть в чащобе небоскребов. Пуля вскрыла левое бедро, словно горячий нож взрезает кусок подтаявшего масла. Боль, ударившая через бок в шею и затылок, была невыносимой настолько, что он взвыл и камнем рухнул на край акведука.

Захрипел. Пополз, не оставляя попыток перевалить израненное тело в пропасть, но над взломщиком уже кружились обтекаемые перья-перехватчики. Последними мыслями молодого преступника были размышления о том, что каноничность человеческих грехов устанавливают сами люди…

…К лицу доктора приклеилась отрепетированная улыбка из смеси вежливого отстранения и дозированного соучастия.

Окруженный коконом голографических экранов, он поднялся с рабочего места и неспешно приблизился к блестящей капсуле; еще раз сверился с полупрозрачными дисплеями, парящими вокруг него по трем орбитам. С шипением вскрыл глянцевую белую люльку «Установки благочестия» и склонился над ребенком. Бережно снял с крохотной головки подпружиненный обруч, отлепил датчики от висков.

Малыш все еще спал, недовольно хмурясь, сжимая кулачки и вяло суча ножками. При этом показатели жизнедеятельности, выводимые на борт яйцевидной камеры, сообщали, что физическое состояние в полной норме.

– Почему он расстроен? – спросил отец, задумчиво потирая гладкий подбородок. – Если верить машине, сейчас ему не должно сниться ни дикого, ни пси-модельного…