Прокрутилось кольцо, началось следующее. Трава сменилась жарой, та – слякотью. Недоумок осиротел, за ним Тупка. Пришел мороз, потом новая трава. На ее изломе, на двадцать седьмом кольце жизни, помер старый Колдун. Его место занял Знахарь. Поговаривали, что предшественнику он не чета – слабоват. Сетовали, что злые духи теперь непременно возьмут свое и следует ждать беды. Шептались, что надо бы принести духам богатую жертву – загодя, пока беда еще не настала. Буквочей день напролет сидел в подземном хранилище, перебирая деревянные таблички с вырезанными на них буквенными каракулями – пытался набраться мудрости от предков. Видимо, так и не набрался, потому что о надвигающейся беде шептались все больше, а жертву так и не приносили.

Я многое узнал. К примеру, узнал, что человеческий век недолог. К девятому кольцу человек получал имя. К двенадцатому женщины обретали способность к плодородию, у мужчин она наставала кольцом позже. К девятнадцатому-двадцатому женщины плодородие теряли, мужчины оставались способными к зачатию чуть ли не до самой смерти. Она наступала обычно кольце на двадцать пятом – двадцать шестом. До двадцать восьмого дотягивали считаные единицы. До тридцатого на памяти ныне живущих – никто.

Я также узнал, какую именно роль мужчина играет в деторождении, хотя представить ее в деталях мне так и не удалось. Так же, как не удалось понять, откуда берутся выплятки. Зато я отчетливо понял, что быть выплятком не так плохо.

Я все еще отставал от сверстников, уже убивших свою первую дикую живность и начертавших свои первые слова на деревянных дощечках. Я все еще не так проворно, как они, двигался, не так сноровисто подгонял друг к другу доски и вдвое быстрее выдыхался на посевной. Зато я значительно вырос и раздался в плечах. Теперь я был на голову выше однокольцев и столь же высок, как самые рослые мужчины в селении. Ел я вдвое больше любого охотника, и, хотя Знахарь распорядился увеличить мою долю, когда распределяли пищу, все равно испытывал постоянное чувство голода.

– Проглот, он Проглот и есть, – ворчали сельчане. – Дай ему волю, за четверых бы жрал.

В отличие от прежних времен, однако, насмешки и презрения в их речах не было – ко мне стали относиться с опаской. А когда отошла жара – к опаске прибавилась боязнь. За жаркие дни я, словно гриб-скороспел, умудрился вырасти еще на три ладони. Теперь на кулаках я мог легко уложить любого, да и с двумя справился бы без особого труда. Еще у меня неожиданно изменился голос. Он перестал быть тонким и писклявым, как у остальных сельчан, а зазвучал вдруг, будто в меня вселился клыкарь, а то и дикий ревун.