Затолкав материнские документы в сейф, Кейт забрала свои бумаги и встала.

Из шкафа Кейт извлекла свитер: к ее изумлению, он оказался ей почти впору. Еще одно напоминание о том, как много времени прошло. Она кинула свитер на комод и сорвала с себя пиджак и рубашку. Кривясь от боли (движения беспокоили ее свежие швы), Кейт надела чистую одежду. Серебряный медальон согрелся от тепла тела. Кейт закрыла глаза и понюхала шерстяной рукав – от него пахло лавандой.

Мать всегда клала пакетики с лавандой в шкаф, чтобы одежду не портила моль.

Кейт нашла футболку для Августа и перебросила ее через плечо.

В ванной царила гробовая тишина, поэтому Кейт повесила футболку на ручку двери и вышла из дома. Она пересекла запущенный сад и направилась к гаражу.

Солнце уже садилось, но вдруг в его лучах что-то сверкнуло – как раз за деревьями, со стороны Пустоши.

Кейт прищурилась.

Она увидела здание, которое смахивало на склад.

«Может, зернохранилище?» – предположила Кейт.

Постройка была новой – во всяком случае, шесть лет назад ее не существовало, – но казалась заброшенной.

Ни дыма, поднимающегося из труб, ни тарахтящих грузовиков, ни забора.

Наверное, там все разграбили.

В гараже стоял автомобиль. Им не пользовались – даже когда они здесь жили, но мама настояла, чтобы машина была – на всякий случай. В тот день, когда они возвращались в И-Сити, Харкер прислал за ними целую свиту, поэтому смысла забирать машину не было. Кейт отключила аккумулятор от генератора, захлопнула капот, залила в бак галлон бензина и подергала дверцу. Та заскрипела, но отворилась. Устроившись на водительском сиденье, Кейт посмотрела на ключи, которые висели за солнцезащитным щитком. Она вставила ключ в зажигание и повернула.

При первой попытке мотор содрогнулся. При второй – завелся.

У Кейт вырвался победный вопль.

Но, выключив мотор, она услышала шум чужой машины. Где-то проезжал грузовик. Кейт затаила дыхание и напомнила себе, что за лесом, с противоположной стороны холма, есть дорога. Она сказала себе, что дом оттуда не виден, однако сидела, вцепившись в руль, пока из всех звуков не остался лишь один – стук ее сердца.

Август понимал, что погружается в безумие.

Хуже всего было то, что он чувствовал, как это происходит. Дурнота захватила его плоть, отравила разум, и теперь он оказался заперт в клетке своего тела, пойман в дурмане, как спящий бывает пойман на краю сна.