– Зачем вы?! – по-детски как-то, с обидой спросил Свиридов. – Мама?!

Еле я успел ухватить его за хэбэшку.

– Стой! Не подходи к ним! Тут дерьмо какое-то творится, Ванька!

Томилин вдруг поднял голову. Я аж попятился: он смеялся! Подмигнул нам, как родной.

– Ну вот и все, – говорит, – и совсем не больно…

Отпихнул Ванькиных родителей, будто пару котят надоедливых – те только молча облизывались да рукавами утирали кровь с подбородков.

– Теперь, ребята, можете подойти, – майор встал как ни в чем не бывало, весь такой пружинистый, энергичный, ни страха в глазах, ни злобы. – Идите, идите, не бойтесь! Сразу не убежали – теперь уж поздно…

Все трое двинулись к нам, неторопливо, вразвалочку. И тут я понял, что начинается самое страшное. Больше всего пугала эта томилинская улыбочка.

– Вы спрашивали, почему город пустует? – сказал он. – Это ненадолго. Скоро мы снова его заселим. Он меняет хозяев, только и всего. Вам еще доведется здесь погулять. И поохотиться всласть…

И руку к нам протягивает, а рука-то темная, вены под кожей почернели и шевелятся, как черви…

Знаю, знаю – не мог я всего этого рассмотреть. От Ванькиного фонарика свету было всего ничего. Но я видел. И в полной темноте увидел бы. И до сих пор каждую ночь вижу эту руку. И когда-нибудь она до меня дотянется…

Но тогда я ни о чем таком не думал, было просто страшно. Ведь вот она – рука, сейчас вцепится…

И вдруг, будто с неба – голос отца Романа:

– Запрещаю тебе!

Не знаю, откуда выскочил поп, я и глазом моргнуть не успел, как он оказался между Ванькой и майором. В одной руке фальшфейер – искры фонтаном, в другой – точно такая же несерьезная пукалка, как у начальника французского патруля – что-то с толстым стволом и баллоном, ну точь-в-точь пейнтбольное ружьё. Однако и майор, и родители Свиридова, как это ружьё увидели, причмокивать аппетитно перестали, хоть нехотя, но попятились.

– Прощай, Томилин, – спокойно сказал отец Роман. – Ты был хорошим солдатом…

– Не торопись, отец, – ответил майор с усмешечкой. – Дай бойцу с родителями повидаться.

– Повидается, когда время его придет, – угрюмо отвечал поп. – Нечего живому с вами разговаривать.

– А сам-то разговариваешь, – майор, будто с ноги на ногу переминаясь, незаметно подступил к отцу Роману на шаг. – Ведь знаешь, что все в конце концов наше будет. Не пора ли утихомириться?

– Назад! – рявкнул поп. – Отойди от меня, бес прельщения! От глаз моих, от ушей моих, от чутья и касания моего – отступись, отвратись!