Лея расслабилась, и, подобно Вейдеру, вальяжно откинулась на спинку кресла.

— Я знаю это, — ответила она.

— Этого мало; ты должна придумать, как с этим жить… хотя бы ради Люка.

— Все, что я делаю — я делаю ради него. Я не причинила бы ему боли, оттолкнув тебя и отказавшись его поддержать в Совете, никогда. Я знаю, он принял тебя всем своим сердцем и даже… даже полюбил. И я не в праве отнимать у него отца… еще раз.

— Отлично; на этом можно было б и закончить разговор, если б еще не одно обстоятельство.

— Какое?

— На минутку забудь о Люке. Подумай о себе. О своих чувствах и мыслях.

Лицо Леи дрогнуло; ее упрямые темные глаза мигнули, прогоняя какое-то детское, немного беспомощное выражение, и она произнесла немного изменившимся голосом:

— О себе?

— Да; о себе. У тебя есть много вопросов, которые терзают тебя много лет, и на которые могу ответить только я. Я не могу заставлять тебя относиться к себе с таким же теплом, как Люк, и не могу заставить тебя сию же минуту назвать себя отцом; но ты можешь представить, что я просто человек из твоего далекого прошлого, и задать все те вопросы, которые я слышу в твоем сердце. Не бойся причинить мне боль; эта боль со мной всегда.

Ах ты, подл…

Казалось, внимательные желтые глаза ситха видят Лею насквозь.

Ты видел это тогда, отец? Видел достоинство Амидалы, переданное ею по наследству дочери, и поэтому не стал ломать, уничтожать его?

— Это одна из причин, — ответил Вейдер на ее немой вопрос, все так же внимательно глядя на Лею. — Твое упрямство показалось мне знакомым… но я не мог вспомнить, где я его видел раньше.

— Но зачем?! Зачем?!

В вырвавшемся у Леи вопросе было заключено много терзавших ее «зачем», и Вейдер, несмотря на кажущуюся ему готовность, не смог выдержать ее взгляда, и отвел глаза.

Зачем ты предал Республику?!

Зачем ты пал на Темную Сторону?!

Зачем ты погубил мать?!

Зачем ты разрушил свою собственную семью?!