— Сейчас, — все так же быстро и безжалостно продолжил Вейдер, поддавшись этому странному порыву, что заставил его быть откровенным, — я встретил другую женщину… она совсем молода, чуть старше тебя, и чуть моложе Падме. И знаешь что? Она сделала мне шаг навстречу. Я уверен, что и там, на… на Мустафаре, она сделала бы мне шаг навстречу, хотя между нами не было тех лет счастливой жизни, что были между мной и Падме. И вот, раз за разом, глядя на нее, я мучительно думаю: почему?!

Он замолчал, и Лея поняла, что в его «почему?» вопросов не меньше, чем в ее «зачем?».

— Почему ты не привез ее с собой? — тихо спросила Лея. Вейдер, усмехнувшись, поднял на нее горящие глаза:

— Посмотри-ка на меня. Кто перед тобой? — произнес он. — Я не хочу торопить событий, и не хочу снова совершить непоправимой ошибки. Нам с твоей матерью нельзя было жениться. Мне об этом говорили все; говорили, что это опасно и для меня, и для нее. Я не послушал никого; я и не слышал никого, кроме нее. Это решение принял я. И к чему это привело? А теперь это опаснее вдвойне.

— Но ты любишь ее?!

Вейдер с удивлением посмотрел в темные глаза дочери; какой странный вопрос для того, кто еще в начале разговора рисовал в своем воображении на его голове черный, отполированный до блеска шлем!

Но Лея задала этот вопрос не просто так; «она ищет в лорде Вейдере человека» — так, кажется, говорили о Лее за его спиной.

И теперь, глядя в эти умоляющие глаза, он не мог не дать ей найти того, что она искала.

— Да, — с усилием произнес он, словно это признание выворачивало его наизнанку. — Я полюбил ее.

— И она любит тебя, — с горячностью произнесла Лея.

— Я знаю это.

— Так может, стоит попробовать еще раз, отец?

Лея не заметила, как ее маленькая ручка накрыла металлическую ладонь ситха, и он, усмехнувшись, положил свою руку сверху на ее пальчики и чуть пожал их.

— Может быть, — пообещал он ей.

20. Отец Евы

20. Отец Евы

Отец Евы был преданным имперцем.

Это был жесткий человек, авторитет которого был непререкаем.

К столу он выходил не иначе как в военной форме, наглухо застегнутый до самого горла на все пуговицы, и на его груди всегда неизменно были орденские планки, уже порядком выцветшие от времени, и за обеденным столом никогда не было ни веселых разговоров, ни пустой болтовни. Всегда обсуждались либо дела, либо политика Империи — и только одобрительно, никак иначе. Мать Евы, леди Рейн, под стать отцу, тоже была молчалива и холодна, и именно она и научила Еву сдерживать свой темперамент. И каждый день, опустив взгляд в свою тарелку, Ева выслушивала одно и то же — хвалебные речи в адрес Империи, или строгие порицания от отца.