И, наконец, зачем ты пришел сегодня и сейчас сюда?!

— Я не могу рассказать тебе всего, — сухо ответил он. — Это долгий рассказ, и он не пощадит некоторых идеалов, которым ты служишь и в которые ты веришь. Я очень любил твою мать; и все, что я сделал, я сделал ради нее, — его лицо стало жестоким, страшным, даже одержимым, и в его глазах словно отразились языки пламени, пожравшие Храм, словно Вейдер снова поднимался с 501 легионом по его ступеням, и снова переживал события тех страшных дней.

Лея поняла — он не лжет.

И — вероятно — он сделал бы это снова, если бы… если бы…

Что-то непонятное, неясное ускользнуло от ее понимания, и она осталась без ответа на свой вопрос, поняв, что причина все-таки была.

Но Вейдер никогда не признается в этом дочери. Потому что он не готов рассказать о собственной слабости.

— Я не могу и не хочу оправдываться, — жестоко произнес он, на миг забыв о своих благих намерениях. — Все сложилось так, как сложилось, и заплатил за все я. Самую дорогую цену, что мог дать.

— И мы с Люком, — произнесла Лея.

— И вы с Люком, — подтвердил Вейдер.

Лея опустила взгляд; неловкая пауза вновь повисла в воздухе. Слышно было, как на кухне Люк гремит столовыми приборами.

— Расскажи мне о матери, — сказала Лея. Она не знала, что еще сказать; рассказ отца о прошлом ей был вовсе не нужен. Точнее — она не хотела слышать о его прошлом. Ведь там не было ее. Но сказать что-то было нужно, и она произнесла эту дежурную фразу.

— Что? — спросил Вейдер.

Подспудно он понимал, что на самом деле хотела спросить Лея.

Это было одно из ее «зачем», такое больное, что терзало их обоих, самое страшное.

У тебя был выбор, твердила Лея упрямо, у тебя все равно был выбор! Ты мог вернуться… да, ты, может быть, погиб, но ты мог вернуться! Почему же тогда мать, которую ты так любил, не смогла удержать тебя от шага в бездну?! Неужто для тебя что-то было дороже, чем твоя любовь к ней?

Почему ты сделал шаг назад?!

И Вейдер, теперь, сию минуту, глядя в упрямые темные глаза дочери, так похожие на глаза его Падме, ответил ей — да и себе тоже, — на этот вопрос.

— В тот день, — жестоко произнес он, — мы оба сделали шаг назад. Друг от друга. В тот день я понял, что у Падме существует кое-что, дороже ее любви ко мне. Это ее борьба, ее демократия. Она жила этим; я смог отречься от всего мира, что был у меня, ради нее, а она не смогла. Я мог бы вернуться и раскаяться, но мне было не к кому возвращаться. Поэтому я тоже сделал шаг назад.

Лея сидела потрясенная этим внезапным откровением. Эти простые слова, эта безжалостная правда, были понятны Лее, и в них она поверила скорее, чем если б он рассказал ей красивую сказку о доброй и прекрасной матери. На миг она увидела пред собой не ситха с крепко сжатыми губами и яростным взглядом, а простого человека, каким он был до того, как лава Мустафара выжгла в его душе все живое.