Но этого мало.
Пятна крови, вытекшей из мёртвых тел, сливались, и впрямь образуя сплошную черту, уходящую в клубящиеся волны тумана. Хаген знал, что там ничего нет – такое же бесформенное серое ничто, как и вокруг него сейчас. Иди вперёд день, два, десять или сто – и ничего не изменится.
Вдоль всей алой черты стояли смутные тени, почти сливаясь с поднимающимся туманом.
Души, освобождённые им от плоти или от той видимости тел, что была им дарована.
Они смотрели вслед пустыми провалами глазниц – душам глаза не положены. Только – провалы, только пустота, только бездна там, где только что билась и пульсировала жизнь.
А впереди оставался только один живой противник.
Тот самый воин, первая взятая Хагеном жизнь. Вот как будто даже край пересекшего горло шрама видно с края шеи…
Воин больше не убегал. Стоял, тяжело дыша, и, понятно почему, – дальше бежать было некуда, под ногами начиналась алая полоса. Каким-то образом он, Хаген, описал круг, вернувшись туда, откуда начал.
Змей вцепляется в свой хвост.
Хединсейский тан опустил меч, остановился. Крутящийся вихрь силы угасал, наваливалась усталость – хотя разве устают мёртвые?
Старый иззубренный меч в руке. Простые доспехи. Тогда мальчишке Хагену пришлось спрыгнуть с ножом на плечи воина, теперь он свалит его и даже не заметит.
Фигура будет завершена.
Серый полусвет над головой качнулся, заколыхался; взмахи исполинских крыльев тревожили набрякшие облака.
Великий Орёл пожаловал собственной персоной.
Воин напротив Хагена сглотнул, обеими руками поднял меч. Он знал, что ему предстоит, он видел кровавый след, протянувшийся за хединсейским таном.
– Пора начинать, – проговорил Хаген. Проговорил на родном языке, языке матери Свавы, языке Восточного Хьёрварда и деревушки Йоль.
– Пора заканчивать, – ровным, глубоким голосом возразил воин. Спокойствие его являло разительный контраст с мокрым от пота лицом и подрагивающими руками.
Хединсейский тан покачал головой.
– Плохо быть инструментом,