Большинство повозок тянули четырех- или шестиногие животные, которых я откуда-то смутно помнил. Но что там новые звери, когда они как ягнята рядом с твоими собственными зверушками? А вот от одной повозки я даже вздрогнул.

Она была низкая, из черного металла, а зверя не было вовсе, ни спереди, ни сзади. Она с урчанием пролетела по дороге раз в шесть быстрей, чем остальные, и исчезла, оставив дымный хвост. Я ее и рассмотреть-то толком не успел. Драконы, и не глядевшие на другие повозки, на эту шипели и прядали в сторону. Паук увидел, что я пялюсь ей вслед:

– Вот, Лоби, одно из многих чудес Брэннинга-у-моря.

Я отвернулся и стал успокаивать взбаламученных драконов.

Когда я снова глянул на дорогу, то увидел картину. Она была нарисована на большом щите у обочины, так что всем проезжающим было видно. С картины смотрела поверх плеча молодая женщина с детской улыбкой и волосами белыми, как хлопок. У нее был маленький подбородок, зеленые глаза, чуть расширенные от какой-то нежданной радости, приоткрытые губы и мелкие, чуть затененные зубки.

ГОЛУБКА ГОВОРИТ: «1 ХОРОШО? 9 ИЛИ 10 НАМНОГО ЛУЧШЕ!»

Это я прочел по слогам. Неясно. В пределах ора был Нетопырь, и я заорал ему:

– Нетопырь, кто это на картине?

– Голубка! – проревел он, откидывая волосы с плеч. – Эй, слышали? Лоби желает знать про Голубку!

Остальные заржали. Вообще, чем ближе к Брэннингу, тем больше они прохаживались на мой счет. Я держался поближе к Одноглазу. Он надо мной не смеялся.

Налетал первый вечерний ветерок, на секунду высушивал мне пот на загривке и пояснице, и они тут же опять взмокали. Я добросовестно пялился на чешую Скакуна, когда Одноглаз остановился и указал вперед. Я поднял взгляд, а верней сказать, опустил: мы только что перевалили холм.

Склон широко и ровно убегал к такой штуке, что, будь до нее метров двадцать, сказали бы: «чудо-игрушка». А раз двадцать километров – то просто «чудо», без прочих слов. Асфальтовые дороги сбегались в бело-металлический сумбур у большой лиловой воды. Кто-то начал строить город, а город отбился от рук и теперь строит себя сам. В нем есть торжественные площади, где, покачиваясь, тянутся вверх кактусы и пальмы. Холмы, где огромные тенистые парки окружают единственный дом. Куча домишек, втиснутых в извивы тощих улиц. А за всем этим – блестящие пристани. От пристаней отходят корабли и развозят по гаваням влажный вечер.

– Вот он, Брэннинг-у-моря, – сказал Паук.

Я мигнул. Солнце вытягивало перед нами наши тени, грело нам шеи, горело в окнах высоких этажей.

– Большой, – сказал я.