– Была такая форма искусства у Старой Расы. У людей… И да, собрался. Истязание – тоже форма искусства. Я хочу тебя спасти в последнюю минуту. А пока мы ждем, посмотри-ка…
Он указал туда, откуда я упал.
Я глянул, и сверху глянула Фриза.
Я перестал дышать. В груди рвануло, дождь жег мне глаза. Темное лицо, тонкие мокрые плечи, и вот она отворачивается и ловит ртом воду (там, где я вжался животом, осыпаются мелкие камешки, кнут обвивает мне шею и стукает кнутовищем по бедру). Снова глядит сюда, и я вижу (слышу?) дивящуюся радость возвращенной жизни, легкую оторопь: откуда дождь, скалы-калеки, тучи? В ее глазах пульсом бьется торжество. Вот по-настоящему увидела меня (что я услышал? испуг?), не думая, протянула руку. Будь у нее речь, позвала бы.
– Фриза!
Ты и я знаем, что́ я крикнул. Но никто другой не узнал бы имени в резком хрипе, вытолкнутом моими легкими.
И все это – пойми – в один тот миг, что открываешь глаза под дождем, слизываешь капельку с губы, смотришь и понимаешь, что тот, кого любишь, сейчас умрет, и он пытается выкрикнуть твое имя. Так было с Фризой на обломанном краю тропы.
А я все кричал.
А Кид хихикал, примостившись между нами.
Фриза огляделась, ища, как ко мне спуститься. Поднялась, исчезла, появилась снова и принялась нагибать через край молодое деревцо.
– Фриза, стой!
Но она уже спускается, держась за ствол, и из-под ног у нее стреляют камешки и комья земли. Потом, повиснув на самом кончике, темной линией выгнув тело на фоне скалы, она схватила кнутовище – не рукой и не ногой, а так, как тогда с камешком, как Паук в том городишке сдвинул бетонную плиту. Схватила, потянула, подняла, напрягшись так, что бока заблестели от дождя. Обвязала деревце у первой развилки. Полезла обратно: рука вцепляется в ствол, рывком подтягивается, отпускает, мгновение пустоты, вцепляется выше, рывок, пустота, рывок, – так рывками до края обрыва. Я смотрел и думал одно и то же: очнулась от долгой смерти, секунду радовалась и вот, спасает жизнь, погибавшую внизу. Она хотела вытащить меня. Чтобы я, держась за кнут, долез до дерева, а по дереву до края обрыва. Я шалел от боли, любил ее, цеплялся и не падал.
Кид Каюк все хихикал, а потом ткнул пальцем туда, где деревцо перегнулось через край, и шепнул:
– Сломись!
И оно сломилось.
Фриза мгновенно оттолкнула обломок и полетела вниз. Цеплялась за камни. Ухватила кожаный язык кнута, обвивший мне шею, и тут же отпустила.
Потому что знала отлично: если не отпустит, я слечу со скалы.
– Бе-е-е! – по-козьи проблеял Кид и снова захихикал.
Я ударил кулаком в сланец.