– Не понимаешь? – Горбун смягчился. – Ничего, походишь в обуви, научишься прикрывать пупок и начнешь понимать. Я пока объясняю всухую, а год проживешь в Брэннинге – вспомнишь мою болтовню.

– Я не собираюсь год там жить.

– Ну, это посмотрим. Может, и на всю жизнь останешься. Такой уж город: улицы, мрамором мощенные, а человек завязает.

– Нет, я точно проездом. Я нигде не завязну, пока жив Кид Каюк.

Горбун как-то очень странно на меня посмотрел:

– Придержи язык, погонщик, и не бранись по-черному при уважаемых людях.

– Я и не бранюсь. Эта рыжая гадина едет с нами и не дает жить ни мне, ни Одноглазу.

Горбун, похоже, решил, что деревенский олух (то есть я) неисправим. Он засмеялся и хлопнул меня по плечу. Опять проглянула хамоватая жилка, толкнувшая его заговорить со мной.

– Что ж, чумазый Ло, удачи тебе и пусть инакий демон скорей падет от твоей руки.

– От моего мачете. – Я показал ему клинок. – Задумай песню.

– Что?

– Ну, подумай о какой-нибудь песне. Что играют в твоей «Жемчужине»?

Пистоль сосредоточенно нахмурился, и я заиграл.

Он выпучил глаза, потом захохотал. Привалился к повозке, шлепнул себя по толстому брюху. Эта штука во мне, что смеется и плачет, какое-то время смеялась с ним вместе. Я играл. Потом я перестал понимать его юмор и убрал клинок в ножны.

– Погонщик, – сказал он, дохохатывая, – мне остается только посмеяться над твоим невежеством или решить, что это ты надо мной смеешься.

– Не сочти за обиду, говоря твоими словами, но объясни все же, что тут смешного.

– Я уж объяснял, но ты не унимаешься. Держи свою инакость при себе.

– Но это просто музыка.

– Что бы ты сказал, если бы новый знакомец сразу после «здравствуйте» сообщил тебе глубину своего пупка?

– Не понимаю.