– Не думаю, – сказал я сухо, от чего-то защищаясь. – Мифы дают нам закон, по которому жить…

– И ты можешь ему следовать, а можешь нарушить.

– Они нам ставят цель…

– Которой ты можешь не добиться. Или добиться. Или превзойти.

– Так почему тогда не забыть все это старье? Знаешь, Паук, не надо мне твоей помощи. Я сам нырну в море за Кидом. Обойдусь без мифов.

– Лоби, ты живешь в реальном мире, – грустно сказал Паук. – Он с чего-то начался, он к чему-то движется. Мифы всегда говорят о том, что забыть – труднее всего. Они идут против всосанного с молоком, ужасают нас в начале и конце каждого большого дела. – Он положил череп на стол. – Ты нужен Киду не меньше, чем Одноглаз. Знаешь почему?

Я покачал головой.

– А я знаю.

– Я что-то сомневаюсь, что нужен Киду…

– Почему ты здесь?

– Ты опять про инакость?

– В основном про нее. Не дергайся. Сядь удобно, как человек, и слушай.

Паук откинулся на спинку кресла. Я остался сидеть как был.

– Кид Каюк может подчинить себе все, до чего достигает разумом. Может камень превратить в дерево, а мышь в горстку мха. Но он не может из ничего создать что-то. Не может оставить на месте этого черепа пустоту. Одноглаз может, и поэтому Киду нужен Одноглаз.

Я вспомнил, как на разломной горе гад искушал царевича-пастуха, хотел замутить его лишенное глубины зрение.

– Второе, что ему нужно, – музыка.

– Музыка?

– Потому он и гонится за тобой – или заставляет тебя гнаться за ним. Ему нужен порядок. Матрица, закономерность, то чувство, когда из шести нот выводишь седьмую. Три ноты ударяются друг о друга и определяют лад. Мелодия определяет строй. Музыка – чистый язык временных и одновременных соотношений.

Все это ему недоступно. Он может подчинить, но не создать. Поэтому ему нужен Одноглаз. Он может подчинить, но не упорядочить. Поэтому ему нужен ты.

– Но как?..