– На это «как» не хватит ни твоего деревенского словаря, ни моего городского интеллекта. Просто – иначе, Лоби. Инакий мир отражается в мире обыденном, и отражается странно. Вот Одноглаз: он может творить материю из пустоты, но это – побочный эффект чего-то другого. Ты улавливаешь и порождаешь музыку, но она – только косвенный признак тебя-настоящего.

– Кто же я?

– Ты… ты – нечто особенное.

В моем вопросе было требование, в его ответе – насмешка.

– Но ему нужны вы оба, – продолжал Паук. – Что ты дашь ему, Лоби?

– Ничего. Воткну в брюхо мачете, так, чтоб кровь брызнула из дырочек и мундштука. Буду гнать его по морскому дну, пока оба не упадем на песок. Буду…

Я замер с открытым ртом, а потом вдруг так резко вдохнул темный воздух, что заболело в груди.

– Мне страшно, – прошептал я. – Паук, мне страшно.

– Почему?

Я всматривался в него, старался заглянуть за ровное моргание его черных глаз.

– Я раньше не понимал, что останусь один. – Я свел руки на рукояти мачете. – Чтобы вернуть Фризу, я должен идти один. Со мной не должно быть ее любви. И ты – ты не на моей стороне.

Мой голос сделался хриплым, но не от страха, а от тоски, что начинается где-то в глубине горла: сперва кашель, потом плач.

– Если я дойду до Фризы – что я найду? Даже если верну ее – что?

Паук ждал, что я заплачу, но я не доставил ему этого удовольствия. Тогда, помолчав, он сказал:

– Ну, если ты действительно это понял, я могу тебя пропустить.

Я поднял глаза. Он кивнул, отвечая на мой бессловесный вопрос.

– Только сперва ты должен кое-кого увидеть. Держи.

Он встал. В одной из рук у него был небольшой кошель. Паук встряхнул его. Зазвенели монеты. Он бросил кошель мне. Я поймал.

– Кого?

– Голубку.