Разом звук, движение и чувство: щелк! Кид выгнулся и схватился за шею. Ужас врезался глубже, а я-то думал, что глубже уж некуда. Паук с гребня дюны прокричал:

– Играй же – черт! – не останавливайся!

Я что-то выпискнул из клинка.

– Когда ты играешь, у него разум занят. Он ничего другого не может делать!

Кид поднялся на ноги. У меня над головой свистнул кнут, у Кида по груди потекла кровь. Он попятился, споткнулся о деревянные обломки, намытые морем, и упал. Я кое-как отковылял в сторону и сумел устоять – с моими ножищами мне это проще, чем многим. Я по-прежнему выгонял из мачете какой-то шум.

Кнут пел. Паук по-крабьи спускался с дюны.

Кид под ударами перевернулся на живот и попытался уползти. Там, где волосы скрывали шею, раздулись жабры. Паук вспорол ему спину кнутом и крикнул:

– Играй!

Кид шипел и грыз песок. Перекатился на спину – рот и подбородок в песке.

– Паук… а-а! Хватит, Паук! Перестань, не на…

Кнут рассек ему щеку, и Кид схватился за лицо.

– Играй, черт тебя возьми! Играй, а то он меня убьет!

Я передувал, и ноты, вылетая на октаву выше, втыкались в утро.

– Ааааа! Не надо, Паук-человек! Больно же мне, не надо!.. – Слова оскользались на его кровавом языке. – Хватит! Ааааа! Больно! Ты же мой друг, Паучок, ты же мой…

Потом он уже только плакал. Кнут сек и сек.

У Паука по плечам катился пот.

– Достаточно, – сказал Паук и, тяжело дыша, начал сворачивать кнут.

Мне жгло язык, руки одеревенели. Паук перевел взгляд с меня на Кида:

– Всё.

– Никак нельзя было… без этого?