Чувствительность рецептора он понизил раньше, чем ощущения стали неприятными. Сознание уже давно не участвовало в этом процессе.

У всего своя цена…

Вызов с кодом «экстра», активировав внешку, не дал ни задуматься над последней мыслью, ни отреагировать на выходку Кэтрин, которая тут же отступила, выйдя из зоны визуализации.

Пока шла настройка, Шторм практически не дышал. Когда вместо настроечной таблицы появилось лицо живой Элизабет, в груди уже кололо.

– Только не говори, что у тебя все под контролем!

Мирайя была… в ярости.

Впрочем, удивление вызывал не сам факт ее гнева – причина ему была хорошо известна, а то, что произошло это несколько раньше, чем он ожидал.

– Похоже, что нет. – Двинув шеей, словно ее стягивал тугой воротник кителя, произнес Шторм, одновременно выискивая погрешности в своем плане, которые могли привести к подобному сбою, и разглядывая обстановку вокруг своей собеседницы.

Широкая кровать, на самом краешке которой она сидела. Серебристо-серое покрывало. Более темный оттенок отделки стен.

На первый взгляд можно было подумать об апартаментах Ромшеза, но смущал нестандартный канал связи, через который шло соединение. Уж это его техники определили сразу.

– Не хотелось бы, но придется с тобой согласиться! – поднялась Элизабет с постели, отошла к креслу, на спинку которого был небрежно брошен пиджак.

Не Ромшез… Разница в пару размеров была очевидна.

– Что ты еще затеял?!

Шторм бросил выразительный взгляд в сторону Кэтрин, двинул подбородком вниз, отозвавшись на ее молчаливый вопрос. Он должен был знать, что произошло на лайнере до того, как Элизабет начнет «давить».

– Я бы сказал, что ничего, но ты ведь вряд ли поверишь. Или есть что-то, чего я еще не знаю?

Элизабет смущенно опустила ресницы. Похоже, догадалась, что он не один.

Шторм расслабляться не торопился. Вряд ли ее могло остановить присутствие в его доме женщины. Особенно после того, как в ее хорошенькой головке начнут рождаться смутные подозрения.

– А это смотря когда Шаевский получил последний рапорт от…

Начала Элиз резко, словно наказывая саму себя за мгновение слабости, так же резко и оборвала реплику.

Мысль о том, что вот теперь-то ему и придется увидеть свою несостоявшуюся возлюбленную в гневе, отдавала легкой паникой. В другое время можно было бы и усмехнуться, но дразнить ее, когда она в таком состоянии ему не хотелось. Не потому, что пытался сберечь ее нервы – в его заботе Элизабет точно не нуждалась, опасался сбить с мысли.