Беркович на другом конце линии устало, словно все пароли сидят у него в печёнках, вздохнул:

– Отлично, до встречи! – и отключил связь.

Фёдор постоял несколько секунд, а потом прошёлся по комнате и вдруг в ярости пнул один из стульчиков. Стул отлетел, задев столик так, что с последнего чуть не свалилась ваза с цветами, ударился о белую тумбу, где стоял телевизор, оставив заметную царапину.

– Ух, что это я?! – пробормотал Фёдор, смутившись.

Он потёр царапину на тумбочке, поднял стул и восстановил порядок в комнате.

«Не психовать, – приказал он себе, – только не психовать! Психоз никогда никого не доводил до добра».

Времени оставалось много – до Центрального парка отсюда рукой подать. Фёдор набрал второй специальный номер и вызвал Вильямса, местного резидента, назначенного опекать и страховать его миссию, и сообщил, где и когда встречается с Берковичем. Вильямса Пошивалов тоже знал лично – они встречались на кулорской базе.

Небо почти очистилось от облаков. Фёдор приоткрыл окно и по старой привычке, высунув руку, проверил: совсем тепло! Тогда он переоделся, сменив костюм на джинсы, футболку и блэйзер. Осмотрел себя в зеркале.

– Красав е ц, – хмыкнул Пошивалов, делая ударение на последнем слоге.

Из зеркала смотрел крепкий, коротко стриженый молодой мужчина. Медицина орхан творила чудеса: после комплекса специальных процедур Пошивалов расстался с морщинами, принесённых ему не только годами, но и весьма сложной профессией, поднарастил и без того хорошую мышечную массу, и, самое главное, серьёзно обновил организм. Сейчас он выглядел ухоженным молодцом лет тридцати, тридцати пяти, что соответствовало истинному нынешнему биологическому возрасту: инопланетные опекуны Земли секрета вечной жизни не знали, но умели существенно продлевать бренное бытие.

Фёдор подумал, что Ольге бы понравилось, как он выглядит, Ксюха бы точно сказала, что он – вылитый Александр Невский: дочке нравился этот культурист и актёр. Раньше Пошивалов действительно смахивал на него, а теперь сам поймал себя на мысли, что мог бы сойти за брата.

Вспомнив жену и дочку, Фёдор погрустнел. «Они живы, пока я их помню», – в который раз повторил он сам себе.

Пошивалов вышел из гостиницы, прошёлся до Парк-авеню, лишний раз проверяя отсутствие слежки, и уже там поймал такси.

Он попросил водителя проехать чуть дальше, чем требовалось – так, на всякий случай, – и вышел на пересечении Мэдисон-авеню и Семидесятой улицы.

До встречи оставалось почти сорок минут. На Пятой авеню напротив нужного входа в парк Фёдор заприметил полупустой бар, и, заказав чашку кофе и рюмку коньяка, устроился у окна наблюдать за улицей.