— Расслабляюсь.

Ричард огляделся.

— Леций Лакон живет роскошно.

— Все относительно, па. Ты бы видел, что творится у Синора Тостры…

— Его сегодня не было?

Ольгерд еле ворочал языком. Ему хотелось одного: чтобы от него все отстали. Но сыновний долг обязывал.

— Нет, конечно, — усмехнулся он, вспоминая свой недавний визит к Тостре, — во-первых, его трудно сдвинуть с места, а во-вторых, ему глубоко плевать и на землян, и на аппиров. И вообще, не думай, что все тебе тут рады. Даже из тех, кто присутствовал, многим твой прилет только помешал.

— Это очевидно, — сказал Ричард, — ты вылезешь, или так и будешь говорить со мной лежа?

— Извини.

Ольгерд с неохотой вылез. Он стоял голый, мокрый, усталый и беззащитный, так и не успевший восстановиться. Жить временно не хотелось. И тут до него вдруг дошло, что это же отец! Отец, живой, настоящий, единственный, не друг, не враг, не соперник, не слуга…

Ольгерд шагнул к нему, закрыл глаза и просто свалился ему на руки.

— Мальчик мой, — отец обнял его крепко и надежно, как будто только того и ждал, — что они с тобой сделали?

— Па, я сам… — Ольгерд прижимался своим мокрым, обмякшим, как кисель, телом к горячему и устойчивому, как скала, телу отца, — это пройдет…

Как в детстве, он буквально повис у отца на шее, мало чем отличаясь от испуганного мальчишки, который наглотался воды и чуть не утонул когда-то. Он и был мальчишкой по сравнению с матерыми Прыгунами Лецием и Консом, тем более с их дядей. Маленький, слабый, ранимый мальчик, который любит маму и пирожки, которые она печет, вырванный насильно из родного дома, с родной планеты и поставленный решать непосильные задачи.

Он не знал, что сказать, он не смел просить о помощи, краем мозга еще осознавая, что он все-таки не ребенок, и что ему ничего не надо, только хоть на одну секунду прижаться к отцу, опереться на него, повиснуть на его крепких плечах, уловить его тепло, которое согревает все его дрожащее тело…

Тепла было много, словно окатили из горячей шайки. Ольгерд опьянел от потока устремленной на него энергии, торжествуя каждой клеточкой. Это было мгновенное избавление от тошноты и зверской усталости, от привычного нежелания смотреть на этот мир. До сих пор ему приходилось только отдавать, и он и забыл, что тоже чей-то сын.

— Как ты вовремя, — сказал Ольгерд, приходя в себя.

— Тебе получше?

— Конечно. Спасибо.

Они стояли обнявшись, хотя в этом уже не было нужды.