Видно было, что Кобуясима волнуется. А чему здесь удивляться? Первому всегда труднее, чем тем, кто идет следом.

Японец то и дело приглаживал темные волосы и прикладывался к пакету с соком. В столовой собрались почти все, даже Тим Данн явился, хотя сразу же высказался в том плане, что идею он в принципе одобряет, но возражает против алкогольного приза. По его мнению, настоящий ученый не может туманить свою голову алкоголем, это всегда сказывается на умственных способностях. Гленн Патрик мечтательно потянулся на стуле и сказал, что добрый стаканчик еще никому не мешал, известно же, что даже Эйнштейн коньячком с удовольствием баловался, и первые космонавты на орбитальных околоземных станциях этим полезным напитком не пренебрегали, и даже президент Ричард Фостер о нем отзывается очень даже положительно.

В спор стали постепенно включаться и другие участники экспедиции, постепенно образовалось два лагеря, различно относившихся к коньячному призу Лежнева, но скоро выяснилось, что в основном спор идет о том, есть ли у пана Петлюры коньяк или он нагло блефует. Одни требовали, чтобы Лежнев подтвердил существование бутылки и доказательственно выставил приз на стол, другие возражали и требовали, чтобы тайна оставалась тайной, иначе потеряется вся прелесть задуманного конкурса. Японец с импровизированной сцены робко кашлял, стараясь привлечь к себе внимание. Наконец спорщики на него свое внимание обратили и принялись чинно рассаживаться вокруг сцены.

— Давай, давай, — подбодрил японца Лежнев. — Не слушай ты этих болтунов. Тебе, Фудзи, что нужно, коньяк или все-таки историю рассказать хочется?

По внешнему виду и поведению видно было, что Фудзи Кобуясиме хочется и того и другого.

— Было это на Меркурии, — начал японец. — В сорок девятом году. Все вы, господа, помните эту экспедицию, организованную КосмоЮНЕСКО.

— А разве в ней японцы участие принимали? — засомневался космобиолог Кен Сен Ир.

На китайца яростно зашикали, не мешай, коммуняка, японцу рассказывать, потом, если будут вопросы, задашь! Кен Сен Ир откинулся в кресло, саркастически улыбаясь, мол, давай, воздвигай из малых песчинок лжи гору обмана!

— Тогда я имел штатовское подданство, — осторожно пояснил Кобуясима и улыбнулся, отчего сразу стал похож на раскосого суслика. — На Родину я вернулся уже после этой экспедиции.

— Реэммигрант, — понимающе закивал головой Будрис Липенайтис. — Я всегда говорил, что рано или поздно, но зов Родины услышит каждый, кто живет на чужбине.

— Конечно, услышит! — поддакнул Моисей Симанович. — Зов Родины мои папа и мама услышали в двадцать втором, а теперь этот зов и меня в Иерусалиме достает уже второй год. Прямо не знаю — ехать или не ехать?