— Микар, Лиадран, — призывала она своих погибших товарищей. Но камни беспомощно откликались лишь печалью. В отчаянии она называла другие имена. — Вы все покинули меня! — вскричала она наконец. — И куда вы ушли за море? Неужто там вас ждет надежда?

Но тишина была ей ответом, лишь тишина, и только гулкий стук камней, когда ветер ударял их друг о друга.

— Лиэслиа, — прошептала она, — но эти воспоминания, самые дорогие из всех, были потеряны для нее, ибо этот камень носил господин Кер Велла. Все связанное с этим именем, потонуло во мгле, оставив лишь печаль да крики чаек, которых она больше не могла уже слышать.

Страх обуял ее. Яд пожирал ее силы. Когда-то в глубочайшее отчаяние повергал ее шорох волн, порой доносившийся из камней, обещания, нашептываемые морем: «Гибельно все, чего коснулся человек, — твердили они. — Море велико: кто знает, что ждет там?»

Но теперь между ними лежал мрак, и надежд на отступление не было. Деревья одно за другим уходили в Элд Далъета, и духи вставали, чтобы преследовать ее.

«Далъет», — дрожа шептали листья. «Весна миновала, и наше лето проходит: впереди осень и зима. Лиэслиа погиб, погиб, погиб».

Война окружила их. Брадхит забурлил, и Ан Бег ощетинился железом, зло царило в Дун-на-Хейвине, обещая еще худшее впереди.

Она опустилась на землю, закрыв глаза и обхватив себя руками. Ничего другого ей не оставалось. А где-то Граги скакал и хоронился, ибо зло подобралось к берегам Керберна и рыскало в его водах — не речные лошади плескались в них, а куда как более жуткие твари.

Страх охватил ее — то был яд в ее жилах. И когда поднялось эльфийское солнце, она вскрикнула, ибо серебряная зелень деревьев была тронута золотом осени.

«Безумной» назвала ее госпожа Смерть. Люди оплели ее своими сетями — изгой в лесу, арфист, лишенный трона король, которого она никогда не видела, Ан Бег, Кер Дав, и последним знамением явился Киран Калан, сын Элда и человека, трижды призвавший ее по имени себе на помощь.

И невиннейший из всех причинил ей страшнейшую боль. Так всегда было между эльфами и людьми — встречи их становились роковыми. И теперь подернутые золотом опадали листья, и ветер из Дун Гола шуршал ими по земле.

Решение пришло к ней, и она подняла голову.

— Аодан, — позвала она. — Аодан, — и не дожидаясь третьего зова, Аодан примчался с ветрами, и Финела рядом с ним. Он прядал ушами, и огнедышащие ноздри вдыхали ветер, а шкура соперничала в яркости с эльфийским солнцем; и вся его поступь сквозила радостью, которая вскоре сменилась глубокой печалью.

— Нет, — тихо промолвила Арафель, тронутая до глубины сердца, ибо всякий раз, как она призывала его, одна лишь мысль владела Аоданом, одна надежда. Из всех великих коней, служивших Ши, осталось лишь двое, остальные унеслись с ветром: Финела, ибо она служила, и Аодан, ибо он ждал, надеясь наг один-единственный голос, на памятное прикосновение руки Лиэслиа — последнего из эльфов, кроме нее. — Его здесь нет, Аодан. Ступай. Найди его, если сможешь, у моря. Будь мудр, будь осторожен: позови его там, и может, он услышит.