В дверь протиснулся крупный, довольно пожилой человек с седыми волосами. Проверил матерчатые стулья, уселся на дальний.

– Эти двое всегда прилетают, – шепнул Валерка. – Они тут самые главные вроде как...

Третьим вошел Гобзиков. Вернее, ввели его. Санитары, только уже другие. Гобзиков не был связан, он болтался как тряпка и тихонечко что-то бормотал. Я понял, что это не бормотание, а хохот. Только очень слабый. Выдыхался Гобзиков.

Фашист кивнул на стул, Гобзиков устроили в нем.

– Не беспокоить нас, – сказал фашист, и санитары удалились.

Гобзиков хихикал. Он похудел и посинел за ночь. Говорят, что смех продлевает жизнь.

Врут.

– Смехотун? – осведомился седой.

– По всем признакам... У них там эпидемия.

Седой кивнул.

– Я был знаком с парнем, который сочинил смехотуна, – сказал он. – Он скучал на уроке географии и от нечего делать представил, как учительница вдруг принялась смеяться и никак не может остановиться. А потом все остальные как будто стали смеяться и тоже не могли остановиться. Засмеялась вся школа. Эта идея его очень захватила, и он всю физику подряд придумывал, что будет, если все станут безостановочно смеяться. Так появился смехотун.

– Красивая легенда. Мне начинать?

– Конечно, время идет.

Фашист достал из кармана кожаный футляр, из футляра старомодный шприц. Быстро подошел к Гобзикову и так же быстро сделал ему укол в шею. Гобзиков даже не дернулся.

Фашист стал считать вслух, досчитал до пятидесяти. Гобзиков перестал смеяться и поглядел на мир осмысленно.

– Вы кто? Где я? Мама...

Так говорил Гобзиков.

– Все в порядке, – успокоил его седой. – Нам надо с тобой немного поговорить. Ты не против?

– Нет... – растерянно сказал Гобзиков. – Как я тут оказался только...

Фашист принялся бродить по комнате. Остановился у окна.