Леки услышал слабый звон и шум голосов. Наверное, рассматривали мешочек тэба. Повозка дернулась и остановилась.

– А ты чего стал, – тут же рявкнул Прату, – а ну, давай!

Свистнул кнут, и телега снова тронулась, набирая ход.

– А знак этот самый знаешь?

Леки вспомнил. На мешке был выткан или вышит значок, маленький, и не разглядишь как следует. А Прату вот разглядел, не поленился. Умник!

– Дык это ж знак рода Дар, – подал вдруг голос Кайс.

– Вот! – довольно потянул Прату.

– Врешь! – Треснутый, видно, поверить никак не мог.

– Точно говорю! Вот и Кайс узнал. – Прату, верно, лучился от самодовольства. – Нам-то что говорили? Что это благородный тэб Тандоорт Ай Дар описанье давал, вот этого да еще чернявого, который позаметнее будет. А на кошеле ведь знак его как раз! Что на это скажешь?

– Не знаю. – Леки так и чуял, как треснутого перекосило, – Может, и правда. Тогда хоть этого сдадим. Сколько тебе обещали?

– По три канда полновесных за одного колдуна. Да у этого парня мы хорошо поживились. А кошель я верну. С парой монеток. Пусть подарочек будет тэбу Симаю. Чего это владетельный тэб деньгами разбрасывается направо да налево. Не ровен час, тоже обеими ногами в колдовских делах увязнет. А нам еще отвалят! За внимание. За такие штуки тиган платит щедро!

– Хорошо бы! – вздохнул треснутый. – Только вот я слыхал про четыре канда полновесных, – вкрадчиво проговорил он.

– Четыре, – с недовольством проворчал Прату, – это тем, кто нашел. А ты кого нашел? Да ежели б я знал, что так легко будет, я б их еще ночью…

– Я бы… Кабы… – процедил треснутый. – Сам не управился, значит, деньги поровну!

Шум усилился. Охотники Прату и треснутого ругались между собой.

– Один канд нам, – шумел Прату, перекрикивая всех, – мы нашли. Остальное поровну!

– Грабеж! – кричал треснутый, и ему вторили его люди. – Ты меня средь бела дня разуть-раздеть вздумал?

Леки перестал вслушиваться. Боль была уже такой невыносимой, что стало все равно. Какая ему разница, кто сколько огребет за их поимку? Он просил, чтобы ему хоть что-то снизошло в его бедную голову, хоть какая-то спасительная мысль осенила, но боль не давала расслабиться, погрузиться в спасительное забытье. Не давала Леки увидать, что с ними будет. Может, к лучшему?

Он продолжал прикидываться до самой темноты. Голоса сливались и разливались вокруг него, охотники все никак не могли выяснить, сколько кому достанется, но к вечеру пришли к согласию, Леки даже не понял, к какому. Он поглядывал на Триго. Казалось, щеки у того слегка порозовели. Еще казалось, что ресницы вздрагивают время от времени. Неужто только казалось?