После разговора с плачущей Лицей Раман нашел в себе силы собраться и поехать в театр; что он там говорил – вспомнить не представлялось возможным, он очнулся уже в такси, мокрый и липкий от пота, с неутихающей болью в груди, и в левой руке, и, кажется, во всем теле. Он не хотел походить на побитую собаку – но при виде неубранных декораций «Первой ночи» у него снова случился сердечный приступ, а потом провал в памяти, а очнулся он стоящим на сцене перед притихшими людьми в партере, он что-то им говорил, и, даже, кажется, усмехался.

Он знал, что мягкие утешения в устах главрежа напугают его людей больше, чем любая истерика – и потому с первых же слов пообещал страшные кары на головы отступников, буде такие отыщутся, отступников, которые испугаются, или опустят руки, перестанут, в зависимости от профессии, содержать в готовности декорации либо ежедневно повторять свои роли, либо вообще позволят себе упадок, депрессию, хныканье… Он говорил жестко, злобно, кажется, даже брызгая слюной, это отвратительно, но он ничего не мог с собой поделать.

Умом он понимал, что больше всех в поддержке нуждается Лица, и для пользы дела следовало бы доказать ей верность. Он понимал это – но сил не было. Потом был какой-то водоворот, люди стояли вокруг, молча, как на похоронах, он поцеловал Лицу в лоб, пообещал, что все будет хорошо, потом у него случился новый провал в памяти, и он очнулся с телефонной трубкой у рта, причем с кем идет разговор – не мог вспомнить, и о чем шла речь – тоже…

Потом был салон такси и удивленный, чуть испуганный водитель: «Вы – тот самый Кович?!»

Потом была череда чиновников, знакомых и незнакомых, администраторов разных рангов, и все они глядели на него с сочувствием. И все они с первых слов знали, зачем он пришел, и сокрушенно качали головами: повторную комиссию назначать нецелесообразно, может быть, вы изыщите возможность изменить концепцию спектакля? Так, чтобы он оставался в рамках санитарно-психиатрических норм?

Когда он говорил о женщине по имени Павла Нимробец, которую хотят убить в Пещере, в глазах собеседников появлялся страх. Кович представлялся им первой жертвой собственного спектакля – вот что бывает, когда заигрывают с недозволенным. Когда насилуют человеческую природу – вот он, великий режиссер современности, доведенный до жалкого состояния навязчивой идеей ужасов Пещеры…

Отчаявшись, он заявился в Триглавец и потребовал встречи с координатором Охраняющей главы.

Его принял второй сокоординатор.

Невысокий, круглоголовый, в таких же круглых очках и с круглыми плечами человек дал ему выговориться. Он слушал и молчал едва ли не полчаса, а когда Раман, схватившись за сердце, умолк – со вздохом заговорил в ответ.