Одетый в то самое нарядное платье, в каком входил в донжон Нарбоннского замка с радостной вестью из Рима, лежит Гюи де Монфор в часовне. Здесь не вздохнуть от множества горящих свечей. Весь пол залит воском. Из маленького круглого оконца под крышей и через открытую дверь проникает немного света.

Симон на коленях в изножье смертного ложа. Никто не смеет к нему приблизиться.

У Симона сухие глаза. Симон – калека. Будто ему отсекли половину тела. Душа трещит, сейчас разлетится кровавыми клочьями.

Кто-то неслышно входит в часовню и осторожно, чтобы не потревожить, опускается на колени за спиной у Симона.

Не оборачиваясь, с ненавистью, спрашивает Симон:

– Кто здесь?

– Я, – тихо отзывается молодой голос, – Гюи.

Вот тут-то Симон и вздрагивает – всем телом.

Поворачивается. Протягивает руки. Крепко ухватывает за плечи младшего сына. Рывком притягивает к себе.

У Гюи печальное, немного виноватое лицо.

Несколько мгновений Симон жадно вглядывается в его черты и вдруг сильно прижимает к себе.

И младший сын слышит, как отец плачет – захлебываясь, навзрыд.

16. Великая осада

16. Великая осада

ноябрь 1217 – май 1218 года

Вместе с первым снегом прибыл в Тарб молодой граф Бигоррский. С Петрониллой встретился холоднее, чем расставался. Будто прогневала его чем-то, покуда не виделись, а чем – неведомо.

Потчевать свою светлость велел. Угощался долго и обильно. Все, кто были за столом, уж притомились жевать и откусывать, а сын Монфора ел себе да ел. Только не в коня корм: Гюи всегда много ел, но всё оставался таким же тощим.

Молчаливым он и прежде был, а вот лицо у него сделалось какое-то иное, почти незнакомое. Таким не помнит его Петронилла – суровым, мрачноватым. Будто пламенем его опалило.

Поглядывала Петронилла на юного своего супруга, гадая: что такого могло с ним случиться за время их разлуки?

А ничего особенного с ее мужем не случилось. Просто Рожьер, брат графини, убил Гюи де Монфора. И сразу сделалась монфорову сыну противна эта рыжая Петронилла с бледными веснушками на вечно мокром носу.