Ворвались в предместье, поначалу помех не встречая. И тут ждало их, как и затевали братья Петрониллы, главное – ради чего так легко и впустили франков.

Баррикады превратили Сен-Сиприен в клубок – будто нить с веретена упала и спуталась и от узлов не расцепить ее. И повсюду ждали ловушки, везде жадно сторожили засады, а камни и стрелы готовы сорваться с каждой крыши, из-за каждого поворота.

Пехота больше путалась под ногами у коней, чем помогала. Жара давила все тягостней. Доспехи раскалились. Многие франки сняли шлемы и поплатились за это.

И дрогнули франки.

Видя это, Симон начал отходить. Отступал медленно, осмотрительно, опасаясь, чтобы Рожьер не загнал их в какую-нибудь охотничью яму, загодя вырытую на столь крупного зверя.

Наконец, вырвались на берег Гаронны. С башни, охраняющей подступы к Новому мосту, вслед уходящим франкам полетели камни, но стреляли невпопад и большого урона не нанесли.

Симон опять отступал.

Гаронна сверкала для глаз нестерпимо, будто облитая по поверхности ртутью. Кони уносили тяжелых всадников вдоль уреза воды. Под копытами река вскипала.

По левую руку от отступающих осталась красноватая стена госпиталя святой Марии, мелькнули сгоревшие еще осенью склады, в провале улицы показался и сгинул оскал баррикады – гнилые зубы в ухмылке урода.

Дальше – деревья и убогие хижины и, наконец, только деревья.

Симон поднимает руку, Симон кричит, и его хриплый крик прокатывается по рядам отступающих:

– Сто-о-ой!..

Встали лагерем недалеко от предместья. Передохнуть, выждать. Расседлали лошадей, окопали место для костров, на землю бросили плащи и сами повалились, переводя дух, – вот и лагерь.

Симон от горячих доспехов избавился и тут же заснул мертвым сном в разливе голосов и грохота – устал.

Разбудил его ближе к ночи Гюи, молодой бигоррский граф. Мясо уже прожарилось – нарезанное тонкими ломтями, насаженное на свежие прутья.

Симон обтер ладонями потное лицо, крякнул, уселся, скрестив ноги. Начал жевать, поначалу безрадостно, а затем все более увлекаясь.

Гюи рядом с отцом пристроился. У этого-то всегда за ушами трещит.

Ели, молчали. Потом, как покончили с трапезой, вдруг рыгнули одновременно и, встретившись глазами, рассмеялись.

А небо над ними становилось все более мутным. Тучи так и не наплыли; влага копилась в наднебесной тверди, чтобы разом, обрушив своды, пасть на Тулузу.