Алексей уже не слушал. Снег прекратился внезапно, и сразу же стало невыносимо светло. Солнце пылало сзади и слева, поджигая собой белую натянутую плоскость равнины, белый ровный чуть вогнутый склон похожей на амфитеатр горы, охватывающей полгоризонта, огромный белый полумесяц в пронзительно-синем небе – и впереди, почти рядом, чуть приподнятый на возвышении, сверкающий гранями чёрно-зелёный замок…
И Алексей подумал, что судьба – кто бы ни управлял ею – подарила ему в этот час (возможно, последний его час) одну из самых прекрасных картин, какие только могла создать природа – кто бы ни управлял ею…
А потом он увидел, что навстречу им по сверкающей белизне несётся ярко-синяя точка.
И буквально в ту же секунду на равнине справа обозначилась складка, стала стремительно расширяться и поворачиваться, распалась на десятки крыш, потом показались стены, и – как-то сразу поддавшийся взгляду – открылся посад, пригород…
Если бы Алексей придумывал места, где хотел бы жить, он в первую очередь придумал бы именно это.
Летящий навстречу автомобиль издалека замигал фарами и заметно снизил скорость. Алексей тоже сбросил газ. Потом вынул из бардачка "шерифф" и положил его рядом с собой на сиденье.
Бог глубоко вздохнул…
Он открыл глаза и первое, что увидел – это плачущую и смеющуюся морду Конрада Астиона.
– Живой…
Голос был женский, Юно чуть скосил глаза. Ведима Аэлла… Сколько же времени прошло?
– Живой твой начальник, не реви, не реви… первый раз вижу, чтоб по начальнику так убивались… Вон – и глаза открыл. Слышишь меня, потаинник?
– Слышу… ведима… спасибо тебе, умелица…
– Рано благодаришь. Ног у тебя нет. Сгорели твои ноги.
– Жалко…– и Юно засмеялся. – Эх, так и не станцевали мы с тобой…
– Зато теперь ты от меня не уйдёшь, – сказала Аэлла сердито. – И сколько бы дней ни осталось…
– Постой, – Юно вдруг почувствовал, что вновь куда-то отплывает. – Отрада – дочь… на самом деле… Филадельфа. Наследница всей его… мощи. Ничего не умеет. Белый Лев – живое…