– Я тоже хотел увидеть тебя. – В молодых глазах Яузы жила привычная боль. – Увы… Боюсь, что я опоздал.

– Опоздал? Что ты хочешь этим сказать? Я же Демид, твой сын. Вот он – я, стою перед тобой! Почему ты смотришь на меня как на покойника?

– Я скорблю, – сказал Яуза. – Я скорблю по своему сыну. Ты сожрал его, Мятежник! Ты отдал меня Гоор-Готе, когда убедился, что я уже неспособен создавать картины-миры. Я слишком долго засиделся на этом свете. Я был плохо приспособлен для этого века – суматошного и неромантичного. И ты позволил Агею убить меня, а сам перебрался в Алексея. А теперь ты сожрал моего сына, ты смотришь на меня его глазами, и пытаешься вызвать во мне любовь к тебе? Я любил тебя, Мятежник… Но теперь мне нет до тебя дела. У меня теперь новый Хозяин. И он вернул мне мой чудесный дар! С ним вдвоем мы сможем сделать то, что никогда бы не сделали с тобой. Ты был слишком скрытен, ты не доверял самому себе. Ты пытался переиграть самого, а это всегда приводит к поражению…

– Что же мне делать сейчас? – Демид перебил Яузу, голос его стал высок и резок, казалось, еще мгновение, и он набросится на художника с кулаками. – Все вы обвиняете меня! Я так много сделал для вас! А сейчас вы плюете мне в лицо и заявляете, что я вас предал! Скажи тогда, что мне делать?

– Согласись с Германом, стань его союзником. То, что он предлагает – единственный выход для тебя! – Демид краем глаза увидел, как шевелятся губы Табунщика. Он шептал слова, и Иван Яуза повторял их, как марионетка . – Открой ему свой секрет, и он поможет возродиться тебе во всей своей силе…

"Вот наконец-то свершилось, – подумал Демид. – Я поймал тебя за яйца, Табунщик! Пока ты об этом не знаешь, но скоро завизжишь как кастрированный боров. Ты будешь вторым в моей коллекции. Вторым после Агея. Вторым, но не последним!"

– Подожди, подожди, Иван. – Голос Защитника неожиданно стал мягким и вкрадчивым. – В каком году ты родился?

– Какое это имеет значение? – Яуза явно был смущен. – Много лет прошло с тех пор. Это было… Это было в тысяча восемьсот пятнадцатом году.

– Неправда! Ты появился на свет в тысяча восемьсот двенадцатом, в год начала Отечественной войны. Ты всегда помнил эту дату, ты не мог ее забыть!

– К чему это? – Яуза устало махнул рукой. – Ты просто пытаешься сгладить горечь поражения, Мятежник. Твои булавочные уколы…

– Не спеши, Абаси. – Демид резко повернулся к Табунщику. – Если твой Яуза и вправду человек, пусть сам отвечает на вопросы. – Он зашагал по мастерской, расшвыривая попадающиеся под ноги кисти, художник провожал его недоуменным взглядом. – Скажи, Иван, ты и вправду – гениальный живописец?