Со своего места он видел Джила, сгорбившегося на полу недалеко от стола стражников. Тинрайт порадовался, что между дверью и Джилом стражников трое, а возле Тинрайта — только один. Значит, настоящим злодеем считали все-таки Джила. Хотя едва ли он напоминал человека, способного убежать. Лицо Джила ничего не выражало: он бессмысленно уставился на стену перед собой, словно сбитый с толку старичок, которого случайно оставили одного на рынке. Тот стражник, что неприязненно поглядывал на Мэтти, подошел к нему поближе, позвякивая кольчугой. Он встал совсем рядом, навис над поэтом, как скала, и аккуратно — но не без умысла — воткнул острие пики в пол, едва не задев пах Тинрайта. Если бы сейчас на Мэтти были его парадные штаны, гульфик оказался бы в серьезной опасности.

— Я видел тебя в «Сапогах барсука», — сказал стражник. Тинрайт смутился. Его беспокоило копье, воткнутое у него между ног, словно победный флаг. Он тут же подумал, что его обвиняют в краже сапог у кого-нибудь из друзей гвардейца.

— Ты меня слышишь, приятель? — спросил солдат.

Мозги Мэтти наконец заработали. Стражник говорил о таверне у башни Василиска, где Тинрайт бывал несколько раз, обычно в компании выпивохи драматурга Невина Хьюни.

— Нет, господин, вы меня с кем-то спутали. — Мэтти старался говорить как можно искреннее. — Я ни разу не был там. Я предпочитаю «Квиллер Минт» на Скрипучей аллее. Такой человек, как вы, конечно, не знает «Квиллер Минт» — это очень убогое место.

Стражник фыркнул. Он был еще молодой, с неприятным рыхлым лицом, а живот у него под мундиром заметно выпирал.

— Ты увел у меня женщину, — заявил он. — Ты еще заявил, что ей лучше пойти с такой умной лисой, как ты, чем с глупой свиньей, которая к ней пристает.

— Уверен, вы ошибаетесь, уважаемый господин.

— Ты также сказал, что ее груди — как две сдобные белые булки, а задница похожа на спелый гранат.

— Да нет — на персик, — поправил солдата Тинрайт.

В тот вечер он сильно напился, а значит, вполне мог употребить столь нелепое в данном случае сравнение, как «гранат». Он тотчас заткнул болтливый рот рукой, но было слишком поздно. Снова его подвел язык.

Стражник одарил поэта редкозубой улыбкой, и тот почувствовал, что ничего хорошего она не означает — это не восхищение его ловкостью в ухаживании за женщинами. Солдат наклонился и толстыми коротенькими пальцами схватил Мэтти за нос. Он крутил нос до тех пор, пока Тинрайт не завопил от боли. Стражник наклонялся все ниже, и его вонявший сыром рот приблизился вплотную к лицу Мэтти. Поэту повезло хотя бы в том, что он ничего не чувствовал защемленным носом.