— Да, пожалуй, — сказал он, — это тоже хорошая мысль. Я бы на вашем месте не рассказывал бы всего.

— Какая разница? Если он действительно мой отец…

— …то он поймет?

— …он все узнает, и лучше от меня, чем от других.

— Увы. О вашей роли в заговоре знают только сторонники Фалкона и я. Сторонникам он не поверит, а я буду молчать.

— Аврора тоже знает.

— Аврора как раз ничего и не знает. И не узнает.

— Но ведь это же правда.

— Что — правда?

— Про меня.

Хок хмыкнул.

— Я бы мог много правды рассказать о вашем отце, — сказал он, — и неизвестно, которая правда хуже. Вообще, более или менее мирные отношения между людьми на том и держаться, что часть правды либо утаивается, либо забывается.

— Это несправедливо.

— Зато действенно. Кстати, не так уж несправедливо. Люди меняются. Почему сорокалетний человек должен отвечать за грехи того, кем он был, когда ему было двадцать?

— А разве не должен?

— По-моему, вполне достаточно сегодняшних грехов. Люди сами себе не очень любят правду говорить. Этим, кстати, и пользуются — и Фалкон, и, надо думать, ваш отец. Допросы — очень показательная вещь. Вы всегда отказывались на них присутствовать, а зря.

— Под пытками чего только о себе не расскажешь, — заметил Бук.

— Нет, без всяких пыток. Любому человеку старше восемнадцати можно такого о нем рассказать, что ему жить не захочется, и все это будет правдой.

Некоторое время они ехали молча, а потом Бук сказал:

— Пообещайте мне кое-что.