— Я скоро вернусь, — сказал Свор, после того как они устроились.

Он отсутствовал полтора часа и вернулся в обществе иссохшего седовласого человека, облаченного в простые темные одежды. На глаз ему можно было с одинаковым успехом дать и двести и две тысячи лет: он был настолько тощ, что, казалось, его мог унести любой случайный порыв ветра, а его бледная — белее самой белой бумаги — кожа была почти прозрачной. Свор представил его как Гоминика Халвора; он, по словам маленького герцога, некогда обучал его основам магического искусства и приходился, добавил Свор, отцом Хезмону Горсу, главному магу прежнего короналя лорда Конфалюма.

— Его отец! — не сдержал изумления Престимион. Ему всегда казалось, что мрачный и отрешенный от всего Хезмон Горе должен быть одним из пяти или десяти старейших людей мира, и никогда не приходило в голову, что отец Хезмона Горса мог все еще жить на свете. Но Гоминик Халвор, казалось, не обратил внимания на неучтивость Престимиона. Он лишь улыбнулся и окинул его быстрым взглядом маленьких темных глаз, которые оказались очень живыми и яркими, хотя и были глубоко зарыты в складках и морщинах дряхлой кожи.

— Это — Поливанд из Малдемара, — сказал Свор, указывая на Престимиона. — А это, — он кивнул в сторону Гиялориса, — Гевелдин из Пилиплока. У вас будет еще один ученик; он еще не присоединился к нам, но мы полагаем, что он где-то в Триггойне. Мы готовы приступить к обучению в любое время.

— Тогда мы начнем занятия в семь часов вечера, — сказал Гоминик Халвор. Его голос тоже оказался совершенно не таким, как можно было ожидать: не жалкий слабый свистящий шепот дряхлого старца, но сильный и глубокий голос человека в расцвете сил. Он перевел взгляд на Гиялориса. — Так, Гевелдин, я вижу, что вы уже были некоторым образом посвящены в наши таинства. Но Поливанд обладает аурой совершенного новичка.

— Таков я и есть, — отозвался Престимиои. — Я не имею никаких навыков магии и никоим образом не причастен к ее таинствам.

— Я вижу это, тем более что вы называете наше искусство словом «магия». Мы же предпочитаем говорить о нем как о нашей философии или как о нашей науке.

— Значит, философия… Я постараюсь исправиться и прошу у вас прощения.

— Как вы считаете, достаточно ли вы подготовлены к тому чтобы открыть свой разум нашим знаниям? — спросил старик.

— Ну… — Престимион замялся. Он не был нисколько подготовлен к этому, как, впрочем, и к любому другому повороту, который совершал разговор: Свор привел старика, никого не предупредив и не предложив хоть какого-то плана дальнейших действий.