— Только назовите какую-нибудь иную причину, — заявил Септах Мелайн, — скажем, что вы делали все это из одной лишь жажды власти, и я дам вам шпагу, которую ношу на бедре, чтобы вы воткнули ее мне в брюхо. Престимион… Тьфу, Поливанд! Прошу прощения. Я знаю вас; и знаю, почему вы делали то, что делали. Присвоение Корсибаром короны было преступлением против всей цивилизации. У вас не оставалось иного выбора, кроме как всеми силами противодействовать этому. И никакой проступок, никакая ошибка не могут быть поставлены вам в вину, Престимион: ничего вообще.

— Выслушайте его и запишите эти слова в своем сердце, — добавил Гиялорис. — Престимион, у вас нет ни одной разумной причины, чтобы вот так есть себя поедом.

— Поливанд, — поправил Свор. — Пойдемте, господа. Пора на первый урок колдовства.

Судя по тому, какое жилье занимал Гоминик Халвор, престарелый волшебник явно был не последним человеком в городе. Ему принадлежало семь-восемь, а то и больше просторных комнат наверху высокой каменной башни в центре Триггойна, откуда открывался вид на весь город.

Там Гоминик Халвор хранил большое собрание странных и непонятных приборов и иных вещей: перегонные кубы и плавильные тигли, бутыли с загадочными жидкостями и порошками, металлические коробки с мазями и кремами, железные пластины, на которых были выгравированы неведомые письмена, реторты и мензурки, песочные часы и чашечные весы, армиллярные сферы и астролябии, амматепалалы и гексафоры, фалангарии и амбивиалы.

Помимо всех этих вещей — а их было несчетное количество — в апартаментах мага находилась масса шкафов, плотно уставленных большими книгами в кожаных переплетах, похожими на те, которые Престимион уже видел в спальне покойного понтифекса, в библиотеке своей матери; книгами, которые, без сомнения, высоко ценились повсюду в мире знатоками этого искусства. Кроме того, там имелись и другие комнаты, в которые их не приглашали.

— Для начала коснемся вашего скептицизма, — заговорил Гоминик Халвор, поглядев на Престимиона, а затем на Септаха Мелайна. — Не стоит отрицать ваши чувства; я достаточно четко вижу их по вашим лицам. Он не должен явиться помехой вашим занятиям. Выслушайте мои слова и сверьте их с теми результатами, которые мне удается получить. То, чем мы здесь, в Триггойне, занимаемся, является наукой, то есть ее методы подчинены строгой дисциплине, а результаты, которых мы достигаем, вполне доступны для эмпирического анализа. Не спешите делать заключение; смотрите и изучайте. Не следует слишком торопиться с отрицанием того, что вы пока что не можете понять.