А у них за спинами он разглядел огромную доску. Он мгновенно ее узнал, хотя и не видел, что там нарисовано. Он почувствовал свою работу, свои заклинания, свою кровь, и слезы, и семя, и слюну, которые смешались с красками, проникли в дубовую панель, навсегда наложили печать на тайное тза'абское колдовство, Аль-Фансихирро.

Он прошел вперед по деревянному полу. И замер на месте.

Ноги больше его не слушались.

В следующее мгновение он сообразил, что на полу начертано заклинание. Какой же он идиот — сам, добровольно, попался в их западню, вошел в тайный, заколдованный круг, очерченный волшебными значками, которые уже сковали ему ноги, не давали пошевелиться. Он и представить себе не мог, что они настолько хитры. А может быть, и это тоже придумала Элейна?

Ослепленный яростью, он помахал в воздухе запиской и проревел:

— Кто это сделал? Который из вас? Зачем вы украли мою картину?

— Это сделала я. — Она выступила из-за их спин: копна волнистых волос, ясные серые глаза. — Я поступлю так, как они мне скажут, — произнесла она слова, которые он уже давно забыл, слова, обвинявшие его в преступлении. Ее голос.

Пресвятая Матра! Ее так долго не звучавший голос.

Она снова его процитировала:

— “Я отдам им Пейнтраддо Чиеву, только он не будет настоящим. А этот я сохраню у себя. Запру ненадежнее. И только ты и я будем знать правду”. — Ее лицо не изменилось, но сама она стала жестче, злее. — Я тебя знаю, Сарио. Я знаю, что это ты.

— Ведра. — Ее имя у него на губах. Словно первые мазки, сделанные рукой, насильно лишенной кисти на многие годы. Как тяжело! Но это и в самом деле она. Прекрасная Сааведра. — Я лишь ждал, когда придет время. А потом собирался отпустить тебя. — Он не сделал ни единого движения, чтобы прикоснуться к ней. Еще не сделал. — Слишком рано. Кто сотворил это? Я должен был выпустить тебя на свободу!

— Нет, слишком поздно, Сарио. — Он не понимал ее гнева. Сааведра никогда не сердилась на него. — По какому праву ты отнял у меня Алехандро? По какому праву посадил в тюрьму, двери которой не собирался открывать?

— Не правда!

— Я потеряла свою жизнь! — выкрикнула она.

— Потеряла жизнь? Я спас тебя от смерти! Благодаря мне ты не стала белым черепом с пустыми глазницами, не превратилась в пыль, как все остальные. Как Алехандро!

— Ты не спас меня, — возмутилась она. — Ты меня ограбил. Отнял годы жизни, тех, кого я знала и любила, отнял все, что у меня было — в мое время, — все, чем я дорожила. У меня остался лишь ты.., и ребенок.

Сарио вздрогнул. Ребенок. Единственное, чего он не мог ей дать, — он не был мужчиной в глазах всего остального мира, вечно оставался талантливым мальчиком, художником, создающим великолепные полотна. Может быть, именно поэтому она и ушла к Алехандро?