Посреди пустыни возвышалось нечто, напоминающее гигантский картофельный клубень. По мере того, как мы подлетали ближе, я смог различить детали архитектурной кулинарии. Клубень опутывали сухие побеги, служащие лесенками. По бокам «дворец» подгнил, источая зловоние на всю округу. Внутрь вели круглые норы, похожие на ходы, оставленные червями. Это предположение подтверждали крупные личинки, с хрустом грызущие подпорченное обиталище герцога Предела чревоугодия.

Мы проникли в сердцевину через самый широкий проход, расположенный на относительно свежей верхушке гигантского клубня. Ход вел вниз почти отвесно, поэтому я спускался на спине Кухериала. Он цеплялся за стены и поминутно стонал, что такую тушу таскать на себе – верный путь к радикулиту в старости. Внутри было светло – вокруг вились мелкие красные чертики, словно светлячки, горели воткнутые в стены факелы. А в зале, где мы приземлились, нас встречала целая толпа краснорожих раскормленных дьяволов. Шумно обсуждая нашу худобу, они повели нас в тронную залу и у распахнутых дверей оставили одних.

Вельзевул предстал в обличии мухи в два человеческих роста, опирающейся на белесые крылья и лохматые лапки. Желтоватое, выпяченное брюшко кишело беспрестанно шевелящимися, почавкивающими червями. Казалось, они пожирают плоть Вельзевула, но Кухериал успел мне шепнуть, чтобы я не волновался – черви составляют единое целое с телом высшего демона.

Мы застыли перед троном герцога Предела чревоугодия, многократно отраженные в больших фасетчатых глазах. Кухериал в позе подобострастного почтения, склонив голову и выставив перед собой ручки. Я стоял прямо, старательно подавляя приступы тошноты. Отвращение у меня вызвал не только вид демона, но и исходящая от него удушающая вонь. Я заметил возле трона множество продолговатых комков – мушиный помет.

Ближайшие сподвижники Вельзевула выглядели немногим лучше. Некто, похожий на человека-слона, с деформированным черепом и грудью, чьи глаза смотрели в разные стороны, а из ушей торчали клоки рыжей шерстви, стоял возле трона в самой угрожающей позе, и похлопывал себя по ногам семихвостой плетью с утяжеленными свинцом хвостами. После каждого удара на обнаженных ногах оставались кровавые следы, но урод наносимого себе вреда не замечал, или просто не обращал внимания на столь незначительные раны.

Другой смотрелся менее экзотично – идеально сложен, словно фанатичный бодибилдер, но с собачьей головой. Да не какой-нибудь мифической псины, а обыкновенного питбуля. Пока Вельзевул оценивающе нас разглядывал, песья морда поминутно скалилась. Еще этот тип проделывал эффектный фокус, заставляя голову поворачиваться на триста шестьдесят градусов.