— Еще чуть-чуть и мы на месте. Вы меня за следующим поворотом высадите, хорошо?

— Точно, так и будет. Туда мы и едем: за поворотом уже прачечная. — Ледяное спокойствие в голосе Смерти, подумала бы я, если бы раньше не слышала как он говорит, когда спокоен.

Звуки слов в темноте похожи на шепот и звон одновременно. Водителя тревожит вопрос: и откуда же ему знаком мой голос?! Но он же не спросит прямо. По реестру не положено.

— А ты всегда так много болтаешь с водителями?

— Да, сколько езжу, столько и болтаю. — Смерти слышно, как я улыбаюсь. Не могу не улыбнуться. — И с водителями, и с попутчиками. Пока я говорю, ко мне никто не пристанет. Не люблю я незнакомых прикасаний. Сначала поговорить надо. Я даже к незнакомым врачам стараюсь на прием не попадать. Может, это и глупо, но такая уж у меня привычка.

Он надулся бы, будь у него щеки.

— Больно надо! Приставать! Много о себе воображаешь!

— Вы как мальчишка все еще. В вашем-то возрасте. — Ох, зря я это сказала. Да, это явно не двигатель барахлит. А я что-то странное болтаю. Как может беспокоить звук двигателя, разбитого еще пять лет назад? И вообще зря я с ним заговорила. Смерть задает мне вопрос-загадку:

— А на сколько я выгляжу? — и представляет себя Фиванским Сфинксом.

— Может, я расскажу, как именно вы выглядите? — Он сфинкс, а я тогда — новая Шехерезада. — Сколько вам лет, сказать трудно. Хотите, считайте это комплементом, хотите — нет. Но возраста вы неопределенного. Вы очень худой и высокий. Такой худой, что кажетесь еще выше, чем есть. И очень бледный. По крайней мере сейчас. Просто ни кровинки в лице. И глаза необычные. Или это только в ночном свете? Вы хорошо себя чувствуете?

— А тебя мама в детстве не учила, что отвечать вопросом на вопрос невежливо? — Вот это да! Чтоб скрыть свое смущение, начинает грубить. Можно, оказывается, и Смерть удивить, смутить, а может, и растрогать.

— А у меня нет мамы. И не было. Не помню я ее по крайней мере.

— А отец?

— Отец есть у всех. — Я слишком много болтаю сегодня. Впрочем, так же как большинство обычных людей в необычных обстоятельствах.

Смерть смотрит на меня в упор. Своими белыми, гладкими, как галька, глазами. Если посмотрю сейчас в его сторону, то снова прочту его мысли. А может, и он — мои. Не помню, умеет ли мой водитель это. И я впяливаю взгляд в разбитую панель перед собой. Я знаю мрачного водителя уже очень давно, но до сих пор не могу выдержать его взгляда. Жутко от него. А последнее время — особенно жутко.

Старая трещина по панели разделила крышку бардачка на две части: сначала нужно потянуть за ручку и открыть одну, а потом зацепить другую половину. Я не отвожу глаз от разлома. А дальше как в кино: бледная рука скелета, обглоданная временем, как голодным зверем, рука, на которой можно пересчитать все суставы и косточки, тянется к бардачку. Мой попутчик запускает руку внутрь, кажется, я даже слышу, как постукивают кости о пластик. Смерть шарит там, потом отпускает руль и, изогнувшись, засовывает костлявую руку по самый локоть. Ко мне, словно невзначай, наклоняется бледный скелет в балахоне — любимый образ возницы. Обдает ледяным холодом. Мои мокрые волосы чуть не стали сосульками. Ну что за детство! Зачем так примитивно проверять-то? Я визжу, от души забавляясь его реакцией: