Там их и нашел Эльстат Фальтор: затаив дыхание, они пялились в пустой воздух и умоляли Рожденного заново прислушаться. Последуй он их просьбе — и ему, возможно, удалось бы услышать тихий гнусавый голос, призывающий «бояться смерти из воздуха».

Шум прибоя — или что-то наподобие… И тишина.

Но что говорили голоса, которые Фальтор теперь постоянно слышал у себя в голове?

— Давно рассвело, — раздраженно бросил он. — Королева ждет.

Как бы то ни было, они даже толком не разглядели ее, поскольку день выдался до омерзения промозглый — только белое лицо в окне под самой крышей башни. Белая рука поднялась, мелькнула… и все.

Эльстат Фальтор — на крупной вороной лошади, в кроваво-красной броне, сияющей даже в пасмурный день, он был похож на всадника на старинном гербе — насмешливо приветствовал кучку обывателей Низкого Города, которые стояли по щиколотку в слякоти и наблюдали, как экспедиция проезжает через Врата Нигг. Вирикониум остался позади, перегородив поток времени и медленно погружаясь на его дно, точно огромная королевская баржа, заброшенная с приходом зимы. Этот остров чудовищной самовлюбленности и безмерной подавленностиу него за спиной… Хорнрак чувствовал, что в жизни города началась новая эпоха, и ее приход возвестил призрак из тронного зала.

«Теперь мы все с ума посходили», — подумал наемник… и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, выхватил из ножен старый стальной меч и взмахнул им над головой.

Но когда он обернулся, Метвет Ниан уже покинула башню.

На приземистых бурых холмах у подножья Монарских гор, уже лежал первый снег. Ветер заметал каменные стенки, отделяющие делянки от овечьих загонов. Вьючные лошади артачились, ветер пронизывал до костей. Путешественники ехали медленно, однако карлик, который ночевал где-то на сеновале и проспал, догнал их нескоро.

— Этот «раздутый призрак», про которого вы болтаете, — сообщил он, — был лучшим пилотом из всех, что когда-либо летали на воздушных лодках.

И в ту же ночь, свернувшись возле умирающего костра, среди холмов, возвышающихся вокруг Города, он продолжал:

— При Мингулэе он в одиночку уделал восемь машин. Был полдень, мы с моим другом, который давным-давно умер, сидели на солнцепеке, жарили крыс и смотрели на осажденный город. Его лодка была старой, команда измучена. Его трясло и шатало от всякой дряни, которую он глотал, чтобы не уснуть. Но как его лодка уворачивалась от энергопушек, то взмывала, то падала — точно ястреб среди фиолетовых молний! Как медное солнце Юга играло на ее кристаллическом корпусе! Бенедикт Посеманли… Фамилию ему дали точно в насмешку — недостатком мужества он никогда не страдалр.[14] Семь лодок усеяли обломками выжженную равнину, прежде чем осада была снята. Восьмую он разнес позже, по оплошности. Но война… Ему этого всегда было мало. Когда мир был еще юн — и метвены еще хранили его, — он облетел его вокруг. Я знаю, поскольку летал с ним — мальчишка-карлик, вообразивший себя искателем приключений. Мы пересекли все океаны, Хорнрак, все разоренные, расколотые континенты! Под днищем нашей лодки проплывали пустыни, погруженные в тысячелетнюю старческую дремоту. На полюсах на нас обрушивались водопады полярного сияния, оно бесновалось вокруг нас, точно радужная горная река. Мы пытались заходить в тропики; на экваторе воздух горел вокруг нас.