То что-то выпрашивая, то требуя, без умолку бормоча на своем странном наречии, которое он, похоже, придумал сам, призрак — если это действительно призрак, — преследовал нас на протяжении ста миль, а то и больше. Время от времени он исчезал только для того, чтобы вернуться и с новыми силами взяться за свое. Теперь он покачивается над нами, словно обломок древесного ствола на волнах, потом прячется, как маленькая девочка, среди мясистых стеблей болиголова, бледных, словно выросших без солнца, и бормочет: «На Луне это походило на белые сады. Корм». Он не отвечает Эльстату Фальтору, которого уже понемногу выводит из терпения, мне тоже. Карлика он упорно избегает, словно смущенный его верностью: украдкой проскальзывает за стебли болиголова на краю прогалины, ухмыляется, пыхтит, пускает ветры и вполголоса извиняется. Если Гробец заговаривает с ним о «старых временах», он некоторое время слушает, потом в ужасе закатывает глаза и возмущенно размахивает своими неуклюжими ручищами.

Галена Хорнрака тем не менее он обхаживает с большим пылом, пытаясь завладеть его вниманием, подмигивая и присвистывая.

— Эй, дружище! — кричит он, возникая перед ним в воздухе, и начинает разыгрывать замысловатую пантомиму, изображая первооткрывателя неведомой страны: приставляет одну руку козырьком ко лбу, а другой указывает на северо-запад…