Он купил фунт чернослива и поедал его на ходу.

— Не знаю, почему я так люблю сливы… Ты когда-нибудь видел такое небо, как сегодня на рассвете? Это нечто из ряда вон выходящее!

Они были уже на полпути к Посюстороннему кварталу — одному из районов Низкого Города, пока не тронутому чумой. Чтобы добраться туда, надо было пересечь Мюннед и спуститься к каналу. Примерно час назад прошел сильнейший дождь. Эшлим и астроном пробирались между пустынными причалами и складами. В лужах на дорожках отражалось небо цвета яичной скорлупы. С закрытого со всех сторон залива у причала Линейной массы дул холодный ветер, из-за чего водное пространство почему-то казалось гораздо более обширным, чем на самом деле. Эшлиму эта продуваемая всеми ветрами местность почему-то напоминала Срединные Земли, где он родился. Он вспомнил о жестоких зимних наводнениях, об угрях, которые нагуливают жир и неподвижно лежат в иле, и цаплях, застывших среди серебристых ив на берегах топей. Его передернуло.

Буффо рассказывал про человека, с которым им предстояло встретиться.

— Он собирает чучела разных птиц. И сам чучельник. Помимо всего прочего, он торгует обносками для нищих. Он живет позади «Святой Девы Оцинкованной» и считает, как и я, что будущее принадлежит науке…

Эшлим, который расслышал только слово «будущее», виновато покосился на Эммета Буффо, который, по счастью, как раз в этот момент указывал куда-то пальцем… но посмотрев в том направлении, увидел только ворота старого судоходного шлюза, а за ними — какие-то сгустки, похожие на палевого цвета творог, вперемешку с плавучим мусором.

— Он проводит исследования старых башен города. Забирается на самые верхние этажи. Ты не поверить, Эшлим: он утверждает, что там, среди колоний галок и воробьиных гнезд живут птицы, у которых перья все до единого сделаны из металла!

— Не стоит ему лазить по старым башням, — проворчал Эшлим. — Там может быть небезопасно.

— Все равно это интересная работа. Будешь чернослив — или я доедаю?

За разговорами они не заметили, как оказались в Посюстороннем квартале, и обнаружили старика в его лавочке. Маленькое пыльное окошко было заставлено чучелами птиц и животных, застывших в неестественных позах, а над ним маячила полустертая вывеска. Лавочка находилась на углу старой площади, замощенной брусчаткой, войти на которую можно было через узкую кирпичную арку. На одной стороне площади стоял лоток, с которого торговали рыбой, на другой темнела громада Святой Девы Оцинкованной. По площади носилась стайка взбудораженных ребятишек, время от времени затевая возню там, где булыжник был расчерчен для игры в «прыгалки» или «слепого Майка». Шагнув под арку, Эшлим услышал голос женщины, пронзительный, гнусавый: она пела под мандолину. В воздухе висел густой запах трески и шафрана.