В руке он держал другую маску.

Эшлим попятился.

— Нет. Даже видеть не желаю. Чего ради нам так наряжаться?

— По-моему, старик знает свое дело. Теперь мы будем выглядеть совсем как нищие. Никто нас не узнает!

Он шагнул к Эшлиму, обнял его за плечи и закружил в неуклюжем танце.

— Какая идея! — кричал он. — Какой успех!

Эшлим понял, что бессилен. Конский череп тыкался ему в лицо. Неужели под этой конструкцией скрывается физиономия Буффо?.. Художника не на шутку напугала недюжинная сила тощих рук астронома и рыдающие звуки, которые доносились из-под маски… И вдруг, сам того не ожидая, он расхохотался.

— Отличная работа, Буффо!

Буффо, ободренный, затянул бодрую, хотя и до омерзения сентиментальную песенку, которую последнее время распевали на каждом перекрестке. Приятели приговорили бутылку вина и даже съели сардины. Солнце село. С криками и пением они носились по обсерватории, натыкаясь на все углы, падая и снова вскакивая, пока не выбились из сил.

Позже, когда наступила ночь, в обсерватории стало невыносимо холодно, но уходить не хотелось. Сначала они просто болтали. Потом размышляли о своих планах — тогда наступала тишина, которая прекрасно заменяет общение. Обсуждали будущее. Буффо собирался переселиться из Альвиса в Высокий Город — он полагал, что там его работу оценят по достоинству. Эшлим собирался разделить мастерскую с Одсли Кинг, чтобы работать вместе. Хрупкие рамы скрипели над головой: ветер усиливался. Через выбитые стекла тянуло сыростью, и Эшлиму казалось, что оранжерея вместе с ним самим куда-то движется нет, мчится сквозь пространство, по какому-то дряхлеющему, но все еще гостеприимному миру. Где и когда закончится это путешествие? Он улыбнулся Буффо. Голова астронома упала на грудь, и он заснул с открытым ртом, а потом захрапел. Дампы погасли, но не полностью, и испускали странный приглушенный свет. Эшлим подобрал плащ и закутался в него. Возвращаться домой было слишком поздно. К тому же он почему-то чувствовал, что несет ответственность за астронома, который спящим выглядел еще более доверчивым и беззащитным. Некоторое время художник бродил по обсерватории, косясь на окуляры телескопов. Потом снова сел и задремал. Несколько раз он ни с того ни с сего просыпался и ловил себя на том, что размышляет о куче одежды и масках, лежащих на полу.

Целую неделю после этого он чувствовал себя омерзительно — это называлось «и хочется, и колется». Следит ли за ним карлик? Можно ли положиться на Эммета Буффо — или астроном слишком ненадежен?

«Чума, — писал он в своем дневнике, — пропитывает нас, как туман, и лишает решимости».