Эшлим улыбнулся. Оттиск с этой акварели висел в каждом салоне Высокого Города. Вопрос, который, глядя на нее, задавали чаще всего: «Видите ту неподвижную фигуру на парапете моста — это мужчина или женщина?»

Одсли Кинг ответила бы так:

«Вам этого знать не положено».

Она написала эту картину шестнадцать лет назад, когда у них с Эшлимом был роман. Теперь эта сентиментальность, эти огни из мира — все это стало ей чуждо.

— Так нечестно, — жаловалась она. — Все буквально влюблены в эту картину!

Но тут Эммет Буффо высунулся из-за двери и заморгал.

— Проходите, проходите!

Он взял художника за руку, словно видел его в первый раз в жизни, и повел по лестнице. Астроном почему-то решил, что Эшлима прислал некий комитет, дабы выяснить, стоит ли вкладывать деньги в его новый телескоп. Бедняга Буффо все еще надеялся когда-нибудь получить средства на свои эксперименты — надежда, которую он почти оставил. Впрочем, он не винил Высокий Город.

— Раз в шесть месяцев я отправляюсь в патентное бюро и сижу час, может, два на скамейке вместе с остальными. Я понимаю потребности чиновников. Я понимаю, что бюрократической системе свойственна некоторая медлительность. Что мне еще остается, кроме как относиться к этому философски?

Эшлим поднимался за ним по лестнице и слушал этот монолог, стекающий на него потоком, будучи не в состоянии ответить. Впрочем, если бы он и мог, то все равно не представлял, что сказать. В каждом углу, на каждой лестничной клетке, скопились груды пыли.

— Тем не менее, — продолжал Буффо, — они прислали вас. Это уже кое-что!

И рассмеялся.

Буффо жил в своего рода пентхаусе, большую часть которого построил собственными руками. Там было холодно даже детом. В одной комнате он готовил еду и спал — это было опрятное помещение, но в воздухе плавал несвежий запах, исходящий от низкой железной кровати и самодельного умывальника. Свои телескопы он выставил в другой комнате, той, что поменьше. Маленькие кусочки разноцветного стекла, похожие на лепестки анемонов в оправе из белесого металла, покрывали пол, образуя замысловатый рисунок. Сегодня утром карты звездного неба и чертежи, которые обычно висели на стенах, были сняты и лежали на полу толстым слоем. Узоры плесени на штукатурке наводили на мысль о некой вселенной, скрытой за ними.

— Сырость, — извиняющимся тоном сообщил Буффо. Он вел Эшлима по комнате, точно туриста по Маргаретштрассе.

— Мой «внешний мозг», как я это называю, — объяснил он. — Я могу обратиться к нему в любой момент. Это нечто большее, чем просто библиотека.

Он указал на самый обычный стеллаж, где выстроились справочники и инструменты, модели телескопов и обрывки бумаги с чертежами каких-то устройств.