Еще несколько секунд он с мрачным и довольным видом размышлял над своими словами.

— Ладно, не берите в голову. Наш замысел просто обречен на успех! — он подался вперед и взял Эшлима за руку. — Представьте себе… Трое, закутанные в тряпье, вооруженные до зубов, в масках, поддерживают четвертого… вернее, четвертую. Ноги у нее подкашиваются. Ее лицо — жалкое, узкое, белое, как зернышко миндаля, — обрамлено пышным воротником из волчьего меха. Под кожей проступают сиреневые вены — знаете, как на лепестках у клематиса, с обратной стороны. Ее глаза синеют, как фосфор во мраке… Как призраки, четверо пересекают переулок в самом его конце. Они крадутся в молчании глубокой ночи, тайком пробираются по Всеобщему Пустырю, прячась за могильными камнями, спускаются к каналу… Ждет ли их лодочник, как обещал? Или его подкупили враги? Дом уже так близок… Но стойте! Из тумана, что растекается у кромки воды, появляются преследователи! Теперь им предстоит бой!

Лицо карлика стало мечтательным и взволнованным. Он вскакивал, чтобы изобразить, как идут усталые заговорщики, по очереди представлял то одного, то другого, делал несколько шагов, подражая шаткой походке больной женщины. Его веки были полуопущены, он проговорил рыдающим фальцетом: «Я больше не могу идти», начал оседать и уже почти рухнул на пол, но тут же выпрямился, выхватил воображаемый нож и осторожно огляделся. В ходе этого спектакля он прошелся по комнате и остановился перед огромным платяным шкафом из почерневшего грушевого дерева — его украшенная резьбой поверхность была исцарапана, поскольку об нее не раз чиркали спичками. Остановившись возле шкафа, карлик повернулся к Эшлиму, обратил к художнику взгляд сумасшедшего — не мужской и не женский, взгляд старика-ребенка, исполненный непостижимой насмешки… и при слове «бой!» быстрым, мощным рывком распахнул дверцы.

Это был настоящий арсенал. Палицы, булавы, деревянные дубинки с острыми железными вставками, кинжалы и стилеты в ножнах и без, кастеты с шипами и накладками, ножи с тонкими струнами, прикрепленными к клинкам, шнуры-удавки из шелка и кожи — все это висело на гвоздях, вбитых аккуратными рядами. По большей части экспонаты проржавели и сохранились не лучшим образом, хотя в свое время явно использовались по назначению, причем едва ли не каждый день. На деревянной стойке стояли три стеклянных бутылки, темно-синих, как ночное небо, в которых когда-то содержалась кислота. То, что лежало на дне шкафа и источало запах гнили, оказалось картофелем и кусками душистого мыла, почему-то переложенными осколками стекла. Тут же валялись самодельные устройства, назначение которых определить было несколько сложнее. Карлик вынимал их одно за другим и раскладывал на полу — ножи в одну сторону, гарроты в другую. Потом подозвал Эшлима.