Они не понимали, как Эшлиму удалось проникнуть внутрь. Нельзя сказать, что они не восхищались его храбростью. Но ему здесь делать нечего.

— Он мне не отец, — глухо пробормотал Эшлим. — Зачем его сжигать? Оставьте хотя бы его работы! Послушайте, это его «внешний мозг»… это не просто библиотека…

— Все необходимо уничтожить, — терпеливо повторяли полицейские. Кажется, они приняли слова Эшлима за обычный протест человека, который только что пережил тяжелую утрату. — Видите ли, мы не знаем, отчего он умер. Альвис теперь тоже в чумной зоне. Лучше поскорее уходите, пока можно!

Чумная зона.

Несколько минут спустя Эшлим стоял на улице и смотрел на верхние этажи здания. Внезапно глухой взрыв встряхнул строение — вяло, словно нехотя, — и на мостовую градом посыпались стекла. Странное, ленивое синее пламя высунулось из верхних окон — такое бледное, что на фоне черной громады холма оно казалось прозрачным.

— Этот дом всегда находился в чумной зоне, — с горечью проговорил Эшлим. — Поэтому все наши планы пошли прахом.

Внезапно его охватил ужас: то же самое могло произойти в другом конце города, в доме Одсли Кинг: густое масло, разбитые окна, ленивое пламя. Единственный человек, который может помочь и предотвратить это — Великий Каир. И Эшлим помчался вниз по склону холма. Когда он оглянулся, странный огонь уже потерял силу. Лишь несколько неясных силуэтов темнели посреди авеню, образовав что-то вроде клубка.

Под бесцветной осенней луной Высокий Город казался холодным и ярким. Эхо собственных шагов возвращалось к Эшлиму, искаженное и приглушенное, словно долетающее откуда-то издалека.

«Мы все приложили руку к смерти Буффо, — в отчаянии думал он на бегу. — Мы все виноваты». Он сам толком не понимал, что хочет этим сказать, и не чувствовал ни малейшего облегчения.

Когда он наконец достиг башни Великого Каира на Монруж, то понял, что боится туда войти. Казалось, кто-то нарочно распахнул в ней все двери и окна — это было хорошо видно при безжалостном свете луны.

Внутри лежали сотни подручных карлика: они поубивали друг друга, едва настала ночь. Больше всего трупов оказалось на лестнице и в коридорах, между торопливо возведенными перегородками, отделяющими конторы от комнат для допросов. На стенах застыли жесткие, странных очертаний тени. Никто не успел ничего сделать. Одни сжимали в руках клочья волос и воротников, вырванных в драке, другие — ножи, бритвы и самодельные шнуры-удавки. У большинства на руках и лице темнели укусы. Огромные, блестящие, совершенно противоестественные мухи — холод сделал их вялыми — при ярком лунном свете перелетали с одной раны на другую с какой-то неумолимой упорядоченностью, издавая сухое гудение, которое резко обрывалось, как только они садились на очередную жертву, и также неожиданно начиналось снова.