— Однако второй появился не раньше, чем исчез первый, — возразил Оман, — отсюда представление о том, что это один и тот же — блуждающий дворец. К тому же он беспрерывно меняется на протяжении немногих часов и дней.

— В этот дворец можно войти? — полюбопытствовала Золотинка.

— Войти-то можно, — заметил Оман. Он и дальше перебивал волшебника, хотя многого, как Золотинка поняла из последующего разговора, не знал и путал. Впрочем, представления Тлокочана тоже не отличались точностью, никто ничего не знал наверное.

Блуждающие или прорастающие на равнинах Словании дворцы — как угодно! — не отмечены были в летописях, ведущие волшебники Республики стали в тупик. Можно было понять, что колдовские хоромы эти, условно называемые дворцами, менялись, принимая какой угодно облик: и церкви, и крепости, и деревенской хижины. Блуждающие дворцы эти, как их все-таки называли, являли собой нечто вроде ловушки, в которой бесследно исчезали смельчаки, стоило им проникнуть внутрь и сколько-нибудь замешкать.

Все это требовало еще проверки.

Движимый внутренним возбуждением, Оман положительно не давал Тлокочану говорить, перебивал и вмешивался не к месту. Наконец волшебник поднялся.

— Ах да! — сказал он, как будто бы спохватившись. — До завтра, дитя мое! До скорого свидания.

Заполучив узницу в безраздельное владение, Оман откровенно разволновался, обошел дом, смежные, объединенные теперь в одну, комнаты и, постояв на пороге, выдвинул наружную стену.

— Словом — начал он, — я ухожу с тобой. Это твердое решение, — добавил он, предупреждая не высказанные еще Золотинкой возражения.

— Куда со мной? — пролепетала она, оглушенная сильно екнувшим сердцем.

Казалось, Оман наперед знал Золотинкины вопросы, сомнения ее, восторги и благодарности и потому, отметая их, как несущественное, летел вперед, сообразуясь лишь с ходом собственной мысли.

— Если я устрою тебе побег — а иного не остается! — мне придется уйти с тобой. Они не простят мне этого. Понятно, я должен разделить твою судьбу, и в горе, и в счастье, везде и всегда, что бы ни случилось. Судьба определилась, черт побери! К чертовой матери, жребий брошен! — восклицал Оман, распаленный уже до воинственности. — И пусть все катится в тартарары, я стану твоей тенью! Вот так!

Золотинка слушала, опустив глаза, и все же не удержалась от улыбки, когда представила себе поэта в качестве тени.

— Как странно, — пробормотала она с деланным смирением, сквозь которое прорывалось нечто легкомысленное, — Тлокочан настоятельно советовал мне обзавестись тенью. Правда, он предлагал для этого другое средство: пиво со сметаной.