– Да. Она попыталась прорваться к Алексею, но мужчина сдерживал ее. У Татьяны не было шансов Евгеньевны. У Татьяны Евгеньевны. Что ж такое?

– Не волнуйся.

– Не было шансов. Мужчина этот – настоящий великан. Метра два роста, не меньше.

Ян, играя скулами, направился к окну.

– Тебя он уже отпустил? – не останавливался сыщик.

– Он поставил меня на землю. Я попытался воздействовать на него физически. Толкался, пинался. Все было без толку. Как для слона дробина. Или даже песчинка.

– Ну, понятно.

– Все зашло слишком далеко: Алексей кряхтел и стонал, женщина вешала ему оплеухи, Татьяна Евгеньевна кричала. Вышли другие дети. Они тоже могли пострадать. В общем, нужно было что-то предпринять.

– Так.

– Я подумал, что если они с таким фанатизмом вступились за меня, то возможно, угроза моему здоровью их остановит. Это сработало.

– Да уж. Верно сообразил, выходит. Молодец! И вовремя. Иначе неизвестно, чем бы все это закончилось для Алексея. М-да. Понятно. То есть они твои фанаты?

– Другого объяснения у меня нет.

– Прямо одержимы тобой, ходят по пятам. И все-таки, как ты думаешь, они следили за тобой или случайно оказались рядом?

Эмиль пожал плечами.

– Еще мне кажется странным, что поклонники классической музыки способны на такую жестокость. Как с цепи сорвались.

– Ничего странного, – вмешался Ян.

Веселов обернулся к нему. Учитель стоял у окна, прислонившись поясницей к подоконнику. Он сложил руки на груди и уставился в пол.

– После двух мировых войн общество, к своему изумлению, обнаружило, что искусство, высокое искусство – а академическая музыка, безусловно, возглавит список этого наследия – не способно удержать людей от совершения самых ужасных зверств. В очередной раз возникли споры о назначении искусства. Теории прошлого основывались на том, что искусство призвано смягчать нравы и воспитывать в человеке гуманизм, и чем оно рафинированнее – тем эффективнее. Обо всем этом много писали. Возник парадокс, связанный с диссонансом привычных значений «высокого искусства», восходящих еще к Платону с Аристотелем – добро, красота и прочее, – и преступных побуждений личности, которым эти значения ничуть не мешают. Это сложная структура отношений искусства и реальности. Так что нет здесь ничего удивительного.

– Ничего себе. Вы много об этом знаете. Пожалуй, вы меня убедили. Что там в чужой голове творится…

– В общем, да. Если у вас больше нет вопросов к Эмилю…